Мадам Элен заметила мое восхищение и, кажется, была польщена. Но тут звякнул дверной колокольчик, мадам строго приложила палец к губам, указала мне на стул и пошла встречать посетительницу.
Стало быть, мне надо помалкивать, пока эта грузная мрачная дама здесь. И вообще сделаться по возможности незаметной. Дама хотела слегка подогнать по фигуре траурное платье, и кроме того Элен предложила ей отделать его шелковым бомбазином, не блестящим, а матовым. Угрюмая вдова мельком глянула на меня и тут же обо мне забыла. Если бы позже ее спросили, кто еще работает в ателье, меня она бы не вспомнила.
Я слегка уколола палец, выступила крошечная капелька крови. Делом займись, велела я себе. Не замечают тебя благородные дамы, и слава Богу. Очень скоро я с головой ушла в работу, не обращая внимания ни на цокот копыт, доносившийся с улицы, ни на крики мальчишек, ни на звяканье дверного колокольчика. Я видела только иголку, атласные куски и думала лишь о стежках. Когда я закончила с юбкой, мне велели подрубить края у платья. Престарелый серый кот мягко прошел по комнате и свернулся клубком в солнечном пятне на полу возле окна. Здесь были мир и покой, как в Опи.
Я не оставалась без присмотра. Прищуренные глаза означали: «Надо переделать эту часть заново». Палец, легонько пробежавший по строчке: «Хорошо, годится». Здесь мало хвалили, но вообще не унижали, чего в избытке хватало в мастерской у Мистрис. Клиенты приходили и уходили, едва посмотрев в мою сторону, но в полдень молчаливая Симона поставила передо мной чашку с чаем и пару тостов на фарфоровой тарелочке. Я хотела бы, чтоб этот рабочий день длился вечно, но солнечное пятно, а вместе с ним и кот, ушли, свет медленно таял за окном и темные нитки уже трудно было разглядеть. Я все ниже склонялась над шитьем. Если мадам Элен заплатит мне сейчас, это будет означать: завтра не приходите.
Когда часы на стене пробили половину шестого, Симона тронула меня за плечо и сказала:
— Пора прибраться.
Пока она паковала обрезки, чтобы отдать старьевщику, я подметала пол и так волновалась, что дважды с грохотом уронила щетку. Симона кашлянула, и мадам Элен подняла голову. Во рту она держала булавки, а потому вывела мелком на столе цифру 8, затем указала на часы, на меня и вопросительно подняла брови. Да, кивнула я в восторге, завтра в восемь утра я буду здесь. В пансион я летела как на крыльях.
— Значит, ты нашла работу? И сколько платят? Ты что, даже не спросила? — допытывалась Молли.
Нет, не спросила. Молли покачала головой.
— Ладно, пошли. Сегодня на ужин тушеная телятина. Будем только ты, я и миссис Гавестон, все остальные постояльцы работают в ночь на этой неделе.
После ужина, когда миссис Гавестон ушла к себе, Молли затащила меня на кухню.
— Ну, теперь, когда ты устроена, я расскажу тебе свой план. Раньше не говорила, чтобы не морочить тебе голову попусту. — Она с поразительной скоростью мыла тарелки, а потом они, кажется, сами улетали в сушилку. — Я коплю каждый цент, который получаю от старушки Гавестон. К сентябрю уже смогу делать ссуды приезжим первачкам.
— Как?
Положим, Молли белая, поэтому получает больше, чем Лула, да и миссис Гавестон вовсе не такая скряга, как Мистрис, но все равно, как служанка может накопить столько, чтобы заняться займами?
— Не такие большие ссуды, как в банке, а много мелких, по доллару, по два. Проценты маленькие, но по чуть-чуть каждый день — это уже что-то. Так потихоньку дело и пойдет. И потом, — туманно добавила Молли, — я ведь могу оказывать Гавестон и другие услуги.
Она вынула расписанный от руки календарь, такой замусоленный, что он уже походил на мятую тряпку.
— Смотри, вот я коплю, коплю… — Молли провела пальцем по летним неделям, — а вот уже и сентябрь, и я открываю ссудную кассу. — Столбики цифр рядом с месяцами впечатляли. — Умно придумано, а?
— Да, умно.
— Иммигрантам нужна мебель, у многих с собой кроме одежды вообще ничего нету.
Она с воодушевлением принялась излагать мне свой план. Можно, например, договориться с миссис Гавестон и устроить в подвале склад старой мебели: сдавать ее первачкам в аренду, пока они не смогут купить что получше.
— Деньги повсюду, Ирма, — убеждала меня Молли, обводя руками гостиную, точно монеты валялись на потрепанном ковре, под столом и внутри неисправного пианино.
— А
Я попыталась было рассказать ей про чудесные наряды, которые носят благородные дамы: про потайные швы и плиссировку, про буфы, воланы и складки, волнами ниспадающие от талии.
— А еще что?
Про Дзию, которую я смогу перевезти сюда, и про то, как мы с ней будем ходить гулять к озеру на закате. Если американский врач не сможет вылечить ее больные глаза, я сумею описать ей свою новую страну словами, я нарисую ее в красках и запахах.
— Ну и? — настойчиво допытывалась Молли.
Еще в мой план входит поездка в Опи, где на мои доллары отец Ансельмо закажет в церковь прекрасный витраж для окна. Про то, что я надеюсь вновь стоять рядом с матросом под звездным небом и любоваться прыгающими из воды дельфинами, я упоминать не стала.
Молли вздохнула.
