Телеграмма из Опи пришла в начале декабря. Я почуяла ее через дверь, когда стряхивала снег с ботинок на крыльце пансиона. Мне сказало о ней тревожное мяуканье нашей кошки и резкие взмахи веника Молли, которые прекратились, когда я вошла в прихожую. Конверт поблескивал в тусклом свете гостиной, он лежал на боковом столике, накрытом скатертью с моей вышивкой, которая вдруг показалась мне отвратительной — слишком яркие розы и жирная птица-синешейка. Молли прислонила веник к стене.
— Может, там хорошие новости от твоего отца, — предположила она. — Они же ждут ребенка?
— Мы не посылаем телеграммы, когда кто-то родился, — подавленно ответила я.
— Ирма, если хочешь, я…
— Нет, я сама прочту.
Золотисто-коричневая бумага была, казалось, слишком хороша для плохих известий. Или мои деньги все же заставили их изменить своим привычкам?
— Вестерн Юнион, — медленно прочитала я. Затем дату, мой адрес и сообщение: «Дорогая Ирма, Дзия Кармела мирно скончалась на прошлой неделе, последние ее слова были о тебе. Твои деньги мы потратили на похороны. Скоро я уезжаю из Опи, буду служить в храме в Калабрии. Храни тебя Господь. Отец Ансельмо».
— Ты садись, — сказал чей-то отдаленный голос. — Я пойду чаю налью.
Потом мне в руки дали горячую чашку.
— Не хочу показаться жестокой, но она ведь кашляла все последние месяцы? Старики долго не живут, когда такое у них начинается. Во всяком случае, в Ирландии. — Чай во рту не давал мне вздохнуть, и я заставила себя его проглотить. — Ирма! — сильная рука потрясла меня за плечо. — Ты пугаешь меня, девочка.
Каждый день, с тех пор как я уехала из Опи, я представляла себе Дзию — она сидит на своем стуле, кашляет, конечно, но она там, она всегда меня ждет. Я представляла себе, как отец Ансельмо торопливо идет из алтарной части, чтобы поздороваться со мной, и сандалии стучат по каменным плитам. А теперь узы, связывавшие мое сердце с домом поверх суровой Атлантики, распались. Часы в гостиной пробили несколько раз и умолкли, я поняла, что Молли что-то говорит мне.
— … капуста и отварная говядина. Может, хоть немножко поешь? — встревоженно спрашивала она.
Но я поднялась по крутой лестнице к себе в комнату, легла в кровать и горько заплакала. О бедной моей Дзие, о ее скудной, полной тягот жизни, ее одиночестве и долгой болезни. Я плакала от жалости к себе, о том, как больно мне будет увидеть ее пустой стул, если я вообще когда-нибудь вернусь. «Уедешь из Опи — умрешь с чужаками, — сотни раз говорила мама, но она могла бы добавить: — а те, кого ты любила и покинула, умрут без тебя, и не ты закроешь им глаза».
Неподвижно лежа в темноте, я видела, как женщины, пришедшие помочь Ассунте, обмывают Дзию и одевают в ее единственное хорошее платье. Мои деньги позволят оплатить церковный хор и восковые свечи, наверно, хватит и на приличный гроб. Легкий сквознячок пошевелил занавески и прошел по узкой комнате. Кто позаботится о
Спустя две недели после смерти моей Дзии в городе наступили промозглые холода. В воздухе висела угольная пыль, такая плотная, что казалось, я могла ее пощупать, когда устало тащилась в ателье и потом обратно в пансион. Только работа отвлекала меня от все возраставших сомнений. Зачем я приехала в Америку? Чтобы было, на что жить? Ради кого? Не ради своих родных — все умерли, исчезли или завели новые семьи, в которых мне нет места. Заработать на обратную дорогу — нет, я потихоньку осознала, что дома меня никто не ждет. Младенец полностью вытеснит меня из отцовского сердца. В Опи я редко задумывалась над тем, ради чего я живу. Никто не задается вопросом «зачем» в голодный год, а только лишь: «что я буду есть завтра?» Мои предки, те, кто когда-то поселился на нашей горе, тоже не спрашивали себя, зачем. Но теперь, когда я совсем одна в Чикаго, настойчивое «зачем?» все сильнее угнетало меня.
— Ты
Нет, я не могла. Режь, шей, работай — эти слова заполняли мой мрачный мир, как звон колоколов, они поднимали меня по утрам, я слышала их в грохоте улиц, когда шла в ателье, и проваливаясь в сон вечерами. Даже голуби на заснеженных крышах курлыкали
