Сестры укутали меня в одеяло, и Якоб сказал:
— Ирма, я приведу полицию. Вы сможете описать этого человека? — он подошел к двери, и ноги в узких штанах, казалось, резали воздух, как ножницы с длинными лезвиями.
— Нет, нет! — крикнула я в ужасе. Кто может знать, что это будет за полицейский? А вдруг опять ненастоящий, вдруг он обманет Якоба, ворвется сюда и снова сделает
— Но полиция сумеет его выследить, надо же поймать эту подлую тварь, — пытался убедить меня Якоб.
Быстрые, непонятные слова на идише летали над моей головой. Я различала только «полиция». Сестры победили. Якоб присел возле меня:
— Простите, Ирма, это был таки полный мишигас с моей стороны. Глупость и бред. Сара сделает вам особую ванну, вы отмоетесь, станете совсем-совсем чистая.
Та из сестер, что пониже ростом, торопливо прошла на кухню. Что-то с металлическим лязгом брякнуло об пол: корыто. Меня заставят все снять и мыться в таком холоде? Они не слышат, как у меня кости трясутся? Не понимают, что сейчас мне нужно только, чтоб было тепло и сухо, и чтоб никто, никто не дотрагивался до меня?
— Ну, идите, Фрида вам поможет.
Высокая сестра подхватила меня, прежде чем я сумела возразить, и отвела в крошечную кухню. Я совершенно одеревенела, как кукла, что миссис Гавестон держала в гостиной в память о своей дочери, которая умерла еще девочкой. Задвинутая в угол, загнаная в ловушку, я глядела, как они наполнили корыто, добавили туда каких-то трав, налили немного уксусу и скипидару. Острый, резкий запах поплыл в воздухе.
— Зачем? — допытывалась я по-английски и по-итальянски, но они только улыбались в ответ и задвинули занавеску, отгородившую кухоньку от комнаты.
— Карашо, — сказала Фрида, указывая на корыто. Они кружили возле меня — высокие птичьи голоса, развевающиеся шали, быстрые движения рук — и вот я уже полностью раздета, а они ведут меня к своему корыту и заставляют туда залезть. Смотрите, как они сгибаются, эти кукольные ноги. И слезы жгут глаза.
— Что это? — спросила я, зачерпнув из бледной пены веточки и сухие лепестки, но они только говорили «карашо», и терли меня губками, ну, хотя бы не руками.
Расслабившись, я наблюдала за Фридой. Высокая, решительная, она взяла проволоку с округлым резиновым наконечником и… господи, нацелила ее мне между ног.
— Нет! — завизжала я. — Уберите это!
— Ш-ш-ш! — успокаивали они. — Ш-ш-ш!
И тут снизу раздались удары, от которых затряслись стены, сердитый мужской голос, а потом снова удары, будто кто-то колотил в потолок ручкой от метлы. Маленькая Сарина ручка зажала мне рот. Фрида что-то настойчиво втолковывала брату.
— Ирма! — позвал он из-за занавески. — Перестаньте устраивать бузу. Прошу вас, а то придет квартирный хозяин. Мои сестры говорят, что если вы используете проволоку, то в вас не прорастет его семя.
Меня обуял ужас. Об этом я не подумала: его семя может пустить во мне корни, как молодые побеги прорастают на поваленном дереве, сжирая его останки. Да, да, удалите семя, но только не проволокой, умоляла я.
— Скажите им, пожалуйста, только не проволокой.
Высокие голоса обрушились на Якоба. Его изношенные башмаки нервно топтались за занавеской. Когда голоса стихли, он тихо, ласково произнес:
— Слушайте меня, Ирма. Мои сестры знают, каково вам. Они-то знают. В Польше в нашу деревню приехали казаки. Знаете, как казаки ненавидят евреев? У них были пистолеты и длинные сабли, и они согнали всех девушек, всех молодых женщин в лес. Фриду с Сарой тоже. Это было зимой, лежал снег. Понимаете меня?
— Да — прошептала я. Сара протирала мне спину губкой, чтобы я не мерзла.
— Одну за другой они отпускали их обратно, разодранных и окровавленных. Некоторые падали в снег. Мы бежали в поле и приносили их домой. Старухи отмывали их. Сару, самую молодую и самую красивую, не отпускали дольше всех. Когда они наконец уехали, мы искали ее в лесу и нашли в куче опавших листьев, нагую, свернувшуюся в комок. Три дня она не разговаривала. Даже сейчас она боится выйти на улицу. Всегда боится. Но по крайней мере, ни она, ни Фрида, не понесли от солдат. Только у одной девушки родился младенец, светловолосый, как казаки. Ее отец отнес его в лес и оставил там, волкам. Вы видите, Ирма, они знают, каково это. Дайте им вам помочь. И молчите, умоляю, иначе хозяин выселит нас отсюда. Вы согласны?
Я кивнула. Фрида отвела мою руку и принялась чистить меня изнутри. Я закрыла глаза, так плотно, что лицу было больно. Высокие голоса журчали над головой, как вода по камешкам, и я думала: смой, вода, смой его семя, изгони его прочь.
— Карашо, Ирма, карашо, — приговаривала Фрида.
Потом что-то брату. Он перевел:
— Еще глубже надо, потерпите. И потом как следует сполоснитесь чистой водой, чтобы не было раздражения.
Наконец Фрида убрала проволоку и подняла меня на ноги. Меня сполоснули, вытерли насухо и завернули в одеяло. Но холод не отпускал, точно поселился внутри тела. Сара опустошила корыто. Фрида положила тушеной капусты в горшок и поставила разогреваться. Еда? Как можно есть? Желчь прилила к горлу.
Они накрыли на стол.
