Я стала рассказывать про Бруно, однорукого писца из Кливленда, который помогал итальянцам слать весточки домой. Но когда я принялась объяснять, что синьора взяла бритву, чтобы побрить руку, он дико замотал головой, так что она стала биться об стол.
— Не говорите ничего. Просто молитесь, — прошептала мне на ухо его жена.
Я начала читать все молитвы, какие знала, склонясь над ним, чтобы заслонить ему происходящее вокруг. Поэтому я не видела, как прошла ампутация. Но я это слышала: молитвы жены, вперемешку с его мучительными стонами, хрип и вздохи четверых помощников, мерный скрежет пилы, и наконец стукнула, упав в таз, рука.
— Почти закончили, — пробормотала синьора и велела принести инструмент для прижигания.
Роберто жутко, по-волчьи завыл, а потом совершенно затих.
— Ирма, он потерял сознание? — спросила она, не подымая глаз от работы.
— Да.
— Хорошо. Теперь пусть кто-нибудь другой держит ему голову, а вы помойте руки и идите сюда. Смотрите, зашить надо вот так.
Она спокойно объяснила мне, как подрезать болтающееся сухожилие, куда наложить шов, насколько широкие делать стежки.
— Вы поняли?
Я кивнула и про себя вознесла молитву.
— Хорошо, — одобрила синьра, посмотрев, как я справляюсь. — И как можно быстрее, прошу вас, пока он не очнулся. — Она отошла к костлявой пьянице. — Ирма, когда закончите, я вам покажу, как перевязать культю.
Было уже за полночь, когда мы осмотрели последнего пациента. Пьяница, оклемавшаяся настолько, что сумела сообщить нам свое имя — Гарриет, медленно передвигалась по комнате, помогая Энрико навести порядок. Двум простуженным итальянцам — Сальваторе, продавцу льда, и его приятелю — синьора велела проводить меня до пансиона:
— Прямо до дверей. В целости и сохранности!
Что они честно исполнили в ту пятницу, а затем в следующую. И так всю весну, и все лето — либо они, либо другие провожатые, немцы, словаки, греки, поляки и финны всегда доводили меня из клиники до пансиона.
То чикагское лето связано в моей памяти с бесконечной спешкой, раскаленными улицами и мокрым от пота нижним бельем, противно липнущим к телу. Ветерок с озера Мичиган, обычно приятно освежавший, превратился в жаркое влажное дыхание огромного, разморенного жарой зверя. Воздух, придавленный к земле низким белым небом, стал тягучим и вязким. Медленно переступая, тяжеловозы с трудом волокли свою ношу. Бока в мыле, головы опущены, хвосты поникли: они развозили по городу бочки с водой, бочонки пива и огромные блоки льда. Дожди приносили только хлюпающую грязь и никакого облегчения.
— А мы, несмотря ни на что, должны быть бодрыми и свежими, — настаивала мадам Элен.
Так что дважды в неделю я грела на кухне воду и перестирывала свои вещи, а потом вешала их просохнуть на заднем дворе. А на другой вечер гладила, разводя в топке огонь, чтобы утюг был горячим. Пот катился с меня градом, но я упорно утюжила хрустящие складки на легких ситцевых платьях. Богатые дамы в ателье не желали ничего знать про изнывающие от жары городские толпы, уличную пыль и удушающие запахи в переполненном трамвае или на иммигрантском рынке, где я покупала лечебные травы и коренья. И уж точно — про духоту в тесных жилищах тех, кто приходил за помощью в клинику синьоры Д'Анжело.
— В
Я была не только ее другом, но и тенью, повсюду следовала за ней, нагруженная книгами и бинтами, торопливо взлетала по узким лестницам в дома, где ждали нас измученные, несчастные люди.
— Папа кашлял кровью всю ночь. Он не может работать, поэтому мы теперь голодаем.
— Мой мальчик весь дрожит. Что с ним?
— Тетка говорит какую-то полную чепуху. Меня это пугает.
— В соседнем доме польский мальчонка упал с лестницы, у него теперь нога вот так вывернута.
— У мамы кровь течет
Я старалась во всем походить на Софию, не отворачиваться от вони, грязи и непотребства, которое мы часто встречали в бедняцких домах. Я видела, как ее забота вызвала улыбку на губах умирающего, как она утешала юную мать, держа ее руку в своих ладонях: «Постарайтесь, чтобы ему было не страшно. Успокаивайте его. Больше, к сожалению, ему помочь нечем». Порой сильные взрослые мужчины в слезах искали у нее утешения, а дети всегда с готовностью поверяли ей свои страхи.
Когда при преждевременных родах умерли крошечные двойняшки, я помогла обмыть сморщенные синие тела и сделать все, что положено по обряду той веры, которой принадлежала семья, но едва мы вышли на улицу, в отчаянии опустилась на ступеньки.
— Я не могу, София. Я просто больше не могу видеть все время столько детских смертей.
— Вы же ухаживали за овцами, — напомнила она мне. — Видели, как они умирают.
