В середине дня пришел сотрудник похоронного бюро и принес гроб. День был жаркий, мы не могли дольше ждать. Витторио, Клаудиа и я положили ее в гроб, но затем помощники гробовщика оттеснили нас, и я отошла в сторону, бросив последний взгляд на дорогое, бесконечно родное лицо. Они достали свои молотки, и я вышла из комнаты. Ни один кузнец так громко не стучит своим молотом по наковальне: гвозди, вбиваемые в гроб, оглушают душу.
Мы пошли вслед за похоронной каретой в церковь, где отец Паоло отслужил заупокойную мессу, но ничего из нее я не запомнила, кроме собственной горячей молитвы: Господи, сотри из моей жизни последние пять дней. Верни меня обратно в тот понедельник, когда мы шли вместе вечером по улице и я думала, что с Софией все хорошо.
— Ирма, приходите к нам на поминки, — настойчиво уговаривали меня Клаудиа с Витторио, но я не могла заставить себя вновь вернуться в этот дом. — Ну что ж, Энрико, — сказал Витторио, сунув парнишке несколько медяков, — тогда проводи Ирму домой. И перестань ты беспрерывно смотреть на часы.
Миссис Гавестон выразила мне соболезнования, а Молли принесла наверх горячего чаю. В последующие дни постояльцы пансиона вежливо кивали мне, встретив на лестнице или в холле, а некоторые сочувственно пожимали руку, когда мы пересекались за ужином. Многие из них сами обращались в нашу клинику, у многих туда ходили друзья или знакомые. Кое-как, словно в забытьи, я работала в ателье, кладя ровные, мелкие стежки, как будто пыталась вышить себе новый путь в жизни. Горе — тяжкая ноша, и я не расставалась с ней ни на работе, ни дома. Даже с Молли почти не разговаривала, а сразу поднималась к себе и молча валилась на кровать. Лестница на второй этаж казалась с каждым днем все круче, как наши горные тропки в Опи.
На четвертый день после похорон Молли сказала, что приходил Энрико и кое-что для меня оставил. На кровати у себя в комнате я обнаружила деревянную коробку с бумагами Софии. Там были письма из медицинских колледжей, вежливо сообщавшие, что она не может быть принята — потому что не имеет американского гражданства, или потому, что у нее нет диплома об образовании, или просто потому, что она женщина. Кроме того я нашла в коробке описание различных медицинских инструментов, вырезки из газет о лекциях Чикагского медицинского колледжа, номера «Бостонского медицинского журнала» и ее записи с лекций, сложенные аккуратной стопкой.
В отдельной пачке София хранила переписку с «Благотворительной клиникой Пасифик» в Сан-Франциско. Во время нашей последней прогулки она говорила мне: там очень заботятся о бедных. В письмах из клиники ее благодарили за списки больных и умерших, которые она им прислала, за ее записи по акушерству и описания тяжелых нестандартных случаев. Некоторые я помнила: заживление ран после ампутации; повторные выкидыши в первый триместр беременности; синюшность, рахит и артрит у младенцев; непроходимость кишечника; неожиданные припадки и странные нервные заболевания у упаковщиков на колбасных заводах.
В последнее письмо было вложено объявление: клиника объявляет набор на двухгодичные курсы медсестер, первые к западу от Скалистых гор. Заявки направлять на имя доктора Марты Бьюкнелл. Женщина-врач? Я провела пальцем по напечатанному в газете имени и вдруг замерла. В углу, на полях, острым мелким почерком София написала карандашом: «Ирма?» В окно влетел теплый ветер, пошевелил мои волосы, сорочку и листок у меня в руке. Я оглядела свою комнату, такую вдруг неожиданно родную, уютную и надежную. Что же, София хотела, чтобы я уехала из Чикаго, отправилась на запад и снова оказалась одна среди чужаков? Пугающая идея.
И все таки… поступить в школу, учиться, узнать про человеческое тело столько же, сколько я знаю всего про ткани и шитье — необоримое желание именно так и сделать росло во мне вопреки страхам, как скала высится над волнами вопреки шторму. Но сумею ли я зарабатывать этим ремеслом столько, чтобы хватало на жизнь и на помощь нуждающимся? Что ж, могу поспорить, София по танцулькам не бегала. Она бегала по вызовам к больным. Просто работала.
Около полуночи я спустилась в гостиную, где миссис Гавестон хранила стопки журналов — «Новый ежемесячник Харперс» и «Скрибнерс». Положила их на стол, зажгла лампу и принялась читать статьи про индейцев, гейзеры, горы с залежами серебра и Великий континентальный раздел. Про новую канатную дорогу и многоквартирные дома Сан-Франциско. Мистер Джон Мьюр писал об озере Тахо, о рощах секвойи, которые вольно росли там еще до основания Рима, о каньонах, ледниках, пустынях и окаменевших лесах. Один из авторов, описывая порт в Сан-Франциско, заметил, что «сюда приплывают корабли изо всех крупных городов мира». У меня дрогнуло сердце. Густаво уже бывал в Сан-Франциско. Возможно, он снова окажется там. К югу от города — говорилось в другой статье — на прибрежных холмах зеленеет сочная трава, овцы и стада коров пасутся там круглый год.
