— Я был в аптеке, а она смешивала здесь микстуры, и часов около десяти утра меня позвал Энрико. Я прибежал, вижу, она лежит на полу и держится за сердце, очень бледная. — Кошки громко мяукали в переулке. Я бессмысленно теребила стетоскоп. — Я понял, на сей раз дело плохо. Клаудиа помогла мне перенести ее на кровать. Первый приступ прошел, а затем накатил второй, и она попросила привести священника и дать ей вот это, из ящика стола. — Витторио вынул из жилетного кармана аккуратно сложенный лист, развернул и прочитал: «Ирме Витале — мой стетоскоп, журнал записей, любые книги по медицине, какие она захочет взять, и выручку за эту неделю. Остальные медицинские инструменты передать в Госпиталь Милосердия».
Он показал мне расходную книгу, и я пробежала глазами аккуратно заполненные страницы. Из последних покупок — дилататор для расширения матки и набор зажимов. Во вторник она приняла роды — ягодичное предлежание младенца, в среду сделала аборт. И то, и другое в богатых особняках на Лейк-шор. Витторио протянул мне «Практическое руководство для акушеров».
— Там внутри семьдесят пять долларов, это вам.
Я закрыла книгу. Воспоминания о Софии нахлынули на меня, как огромные, сбивающие с ног волны: мой аборт, наша прогулка до дома и разговор про клинику. София учит меня накладывать швы и бинтовать раны. София слушает, что говорит больной, слегка склонив голову набок, в одну из самых жарких ночей София со всех ног бежит —
— Когда вы узнали, что она больна? — спросила я у него.
— Этой весной, как раз перед тем, как вы в первый раз к нам пришли. Я принес ей бутылку карболки и увидел, что она почти без сознания. В тот вечер я не стал задавать вопросы, а она промолчала, но на другой день спросил, не докупить ли дигиталиса, и она сказала — да. Она все скрывала. Мы что-то обсуждаем, вдруг она делает вид, будто закашлялась, прижимает к губам платок и незаметно глотает таблетку. Но в мае она перестала от меня таиться, и я заставил ее пойти к врачу в Госпиталь Милосердия. Он сказал, что сделать ничего нельзя. Мы можем сложить сломанные кости, и рука срастется, но мы не можем вскрыть сердце и наладить его. Я знаю, вы были очень к ней привязаны. И она тоже это знала. Вы были ей как дочь — это в общем-то ее последние слова.
Слезы хлынули у меня из глаз. Витторио протянул мне кусок марли и терпеливо сидел вместе со мной, а я плакала о Софии, о Дзии Кармеле, о своей маме — обо всех, кто меня любил и покинул навсегда.
— Почему же она мне не сказала, что больна? — всхлипывала я. — Я могла бы…
— Могли бы… что, Ирма? — Он взял меня за руку. — Говорю вам, это неизлечимо. Дигиталис помогает лишь на время. А знаете, когда вы пришли тогда в аптеку, в первый раз, что-то подсказало мне — вы посланы для Софии. Вы помогали ей, вылечили столько народу вместе. Для нее это очень много значило.
Нет, это она мне помогла, она выкроила из прежнего материала новую Ирму. Я подумала о детях, высматривающих в окно, не идем ли мы с ней, о мужчинах, приносивших к нам сюда своих искалеченных товарищей, о родителях, доверявших нам жизни своих детей и о женщинах, нуждавшихся именно в нашей помощи.
— Кто теперь будет заниматься амбулаторией, Витторио? — голос мой звенел.
Он извинился и ненадолго вышел, вернувшись вскоре с двумя стаканами вина.
— Давайте выпьем, Ирма. Выслушайте меня спокойно и постарайтесь понять. Вы знаете, что мы не сможем заменить Софию. Я помогал ей, чем мог, но я простой аптекарь. У меня нет призвания, как у нее. Зато у меня есть жена и необходимость платить за аренду. Вы очень умная девушка, но все же вы только…
— …портниха.
— Да. Именно. Так что больным придется обращаться в больницу.
— Витторио, больницы переполнены и там отвратительно. Иммигранты им не нужны. Переводчиков у них нет. Никто никому ничего не объясняет.
Я умолкла. Витторио неспешно отхлебнул вина.
— Ирма, если больные будут настаивать, чтобы их лечили, а пасторы, раввины и священники, равно как и газетчики, поднимать свой голос против тех безобразий, которые творятся в наших госпиталях, постепенно все изменится. Не сразу, медленно, но это произойдет. Вы одна не в силах вылечить весь город. Сами видели, София работала как проклятая, и поплатилась за это здоровьем. Да, мы делали доброе дело. Я горжусь, что участвовал в нем, и вы должны этим гордиться. Мы многим людям помогли, на самом деле. Но теперь с клиникой покончено. Ко мне из Генуи приезжает кузен с женой, будут жить с нами. Я должен им помогать.
Мне стало невыразимо тяжело. София умерла, лечить наших пациентов теперь некому. Моя мечта о собственном ателье для богатых леди вдруг показалась мне пустой, глупой затеей. И сама я показалась себе абсолютно пустой — шевельнусь, и внутри гулко отзовется эхо.
Витторио вновь наполнил мой стакан.
— Энрико принесет вам бумаги Софии. Почитайте их. Возможно, там вы найдете ответ. Не о том, как быть тем, кто болен, а именно вам. — Тут в комнату вошла Клаудиа. — Закончили? — спросил он ее.
