– Ты помнишь тот день? – спрашиваю я. – Помнишь, что я тебе сказала?
– Помню.
– Кастро должен за все заплатить! Где справедливость? Я не могу спокойно жить, пока Фидель, убивший столько кубинцев, правит Кубой.
– Беатрис! – шипит Элиза.
Она быстро окидывает взглядом пляж, а потом смотрит на меня расширенными глазами. Видимо, вспомнила, что мы не в Гаване, где нужно было взвешивать каждое слово, опасаясь возмездия.
Как бы я ни жаловалась на жизнь в Америке, к возможности свободно выражать свои мысли я уже привыкла.
– Неужели твой гнев прошел? Неужели ты забыла?
– Ничего я не забыла, – говорит Элиза, – и никогда не забуду. Такое не забывается. Но я не могу себе позволить зачахнуть от горя, не могу допустить, чтобы мой гнев меня поглотил. У меня есть сын. Я ему нужна. Революция и так достаточно у него украла.
– Извини. Мне не следовало…
– Если бы ты рассуждала иначе, это была бы не ты. Твои чувства мне понятны, я знаю, как сильно ты любишь Кубу. Но я за тебя беспокоюсь. Нельзя отказываться от нормальной жизни только из-за того, что мы не дома. Ведь никому не известно, сколько все это продлится. Мы, конечно, надеемся на лучшее и молимся о том, чтобы однажды вернуться, но больше мы ничего поделать не можем. Я понимаю: ты переживаешь из-за того, что родители не разрешают тебе учиться. Ты не знаешь, чем занять время. Но постоянно терзаться – это не дело. Ненависть к Фиделю не должна заменять тебе жизнь.
– А что мне прикажешь делать? Я не такая, как ты. Я не готова стать женой и матерью. Сколько я себя помню, мне твердят, будто я только на это и гожусь. У меня, мол, одна задача: быть красивой и очаровательной. Иметь что-то в голове совсем не обязательно, а с кем-то поспорить – вообще не дай бог. Мне все это надоело. Я не хочу в итоге выйти замуж за человека, который будет понимать мое предназначение так же, как родители. Я знаю, что ты счастлива в семейной жизни, но меня такое счастье только пугает.
– Послушать тебя, так замужество не лучше тюрьмы.
У нас у всех было строгое воспитание, родители ждали, что мы непременно должны составить себе блестящие партии. При этом ко мне, заслуженно или нет, относились по-особенному: в семье я всегда считалась красавицей, однако воспринимала это скорее как проклятие, чем как благословение. До недавних пор. Теперь я могу использовать свою внешность для чего-то действительно важного.
– Может, и не тюрьма. Но и не то, к чему мне следовало бы стремиться.
– А Эдуардо знает о твоих взглядах на супружескую жизнь?
Я смеюсь.
– Эдуардо? Думаю, эти мои взгляды ему совершенно безразличны.
– Вы все время вместе.
– Мы дружим. Настолько, насколько Эдуардо заинтересован в том, чтобы с кем-то дружить.
– Смотрит он на тебя не просто как друг.
Ну вот опять! В голосе сестры зазвучали нотки, намекающие на то, что я не все замечаю, что мне не хватает того жизненного опыта, который она уже успела приобрести.
– Он смотрит как мужчина, который тебя хочет, – говорит Элиза, понизив голос, и ее щеки розовеют.
– На меня многие так смотрят, это ничего не значит. Если Эдуардо иногда и взглянет в мою сторону с некоторым интересом, то только потому что он молодой парень, а не потому, что у него ко мне какие-то тайные чувства. Вряд ли он вообще способен влюбиться. Помнишь его в Гаване? Как он ухлестывал за девушками из «Тропиканы»? Как заглядывался на замужних женщин?
Элиза прищуривается.
– Если никакой романтики между вами нет, тогда зачем вы так часто встречаетесь?
– Говорю же: мы друзья.
– И только?
– И только.
– Почему-то я в это не верю. И почему-то чувствую, что все мои слова ты пропустишь мимо ушей. То, о чем я тебе сегодня говорила, – пустой звук для тебя, верно?
– Дело не в этом. Просто ты зря обо мне беспокоишься.
– Как мне не беспокоиться! Ты моя сестра!
Я криво улыбаюсь.
– Причем старшая, а можно подумать, что наоборот.
– Иногда я чувствую себя постаревшей, – признается Элиза. – Такое, наверное, бывает, когда целыми днями бегаешь за ребенком, говоришь ему не тянуть все подряд в рот, выбираешь у него из волос кусочки еды и так далее. В общем, когда постоянно чувствуешь на себе ответственность за чью-то жизнь, постоянно кого-то оберегаешь.
Да, свою модель материнства Элиза явно переняла не у нашей мамы.
– Это так ты мне рекламируешь семейную жизнь?! – смеюсь я.
– В ней бывают разные моменты.
– А его-то ты любишь? Хуана?
С одной стороны, вопрос звучит глуповато, с другой – это единственное, чего я не знаю о своей сестре.
Она улыбается.
– Разве не все жены любят своих мужей?
Мы обе знаем, что это не так.
– Он производит впечатление хорошего человека, – говорю я осторожно.
– Он и есть хороший человек.
Элиза зачерпывает горсть песка и пропускает его сквозь пальцы, глядя вдаль, на море. Сейчас она как будто не здесь. Но через несколько секунд она, моргнув, выходит из задумчивости и возвращается ко мне.
– Я люблю его. – В ее голосе звучит уверенность, смешанная с удивлением, как будто она сама еще не привыкла к тому, о чем говорит.
