– На кону не только мои чувства к тебе.
– И не только мои к тебе.
– Это политика, это не личное дело.
– Для меня – личное. Наверное, хорошо тому, кто способен выкинуть чужую беду из головы: мол, я тут ни при чем. Однако не все могут похвастаться таким умением.
– Я не то хотел сказать.
– Разве? А чего ты хотел? Иметь кубинку-любовницу, чтобы она с тобой спала, а мысли свои держала при себе? Я должна притворяться, будто не замечаю, как моя страна рушится у меня на глазах, как гибнут мои соотечественники, как детей, оторванных от родителей, вывозят за границу?
– Я никогда не вел себя с тобой, как с любовницей.
– А твоя невеста однозначно воспринимает меня именно в этом качестве.
Ник бледнеет.
– Да, – продолжаю я, – на той вечеринке мы с нею чудесно пообщались в дамской комнате. Она очень успокоила меня тем, что не возражает против наших отношений, поскольку я освобождаю ее от удовлетворения твоих… как же она выразилась? Ах да, «низменных потребностей».
– Черт! – вырывается у него.
– Я не сержусь. Она права. К тому же я больше не могу делать вид, будто между нами не стоит политика. Что там случилось? – спрашиваю я с вызовом. – Люди погибли из-за того, что ваше правительство не поддержало кубинцев, когда у них появился шанс?
– Так, по-твоему, операция в заливе Свиней провалилась по моей вине?
Сейчас я и сама не знаю, зачем коснулась этой темы: потому ли, что эта рана глубже других, или потому, что говорить о ней проще.
– В чем там было дело? – настаиваю я.
– Наш план не сработал.
– Я заметила. Но это не объяснение.
– Я не знал, что должен объяснять тебе такие вещи.
Из всех его возможных ответов этот самый болезненный.
– Ты один из приближенных Кеннеди, разве нет? Как он относится к вторжению на Кубу?
– Президент оказался в неловкой ситуации. Никто уже не верит, что дело могло обойтись без вмешательства ЦРУ, и чем активнее администрация отрицает свое участие, тем катастрофичнее последствия. Он должен открыто признаться: да, мы совершили ошибку, но мы сделаем все возможное, чтобы ее исправить. Иначе он будет иметь жалкий вид.
– Думаешь, он действительно осознает свою вину и попытается ее загладить?
– Не знаю.
– И почему же все так вышло? Произошел какой-то сбой?
– Вряд ли это было подстроено намеренно. Кеннеди не меньше других хочет свергнуть режим Кастро.
– Перестань.
– Правда!
– Почему же он не обеспечил тем, кто высадился на Плайя-Хирон, достаточную поддержку? Почему Соединенные Штаты не желают использовать для свержения Фиделя свою мощь? Мы с тобой оба знаем, что, если бы руководство страны этого захотело, у нас сейчас был бы совсем другой разговор.
– Потому что это выглядело бы как вмешательство в дела другого государства. Мы не можем просто так свергать чужие правительства, даже если они нам не нравятся.
– А разве не этим американцы занимаются по всему миру? Не говори мне, будто Куба какая-то особенная. Потом режим Фиделя – вовсе не то, чего хотят кубинцы. Знаешь, сколько людей участвовало в Движении 26 июля? Всего-то несколько сотен. И они захватили власть над всей страной.
– Потому что им никто не оказал противодействия. Недовольные либо уже эмигрировали, либо делают это прямо сейчас. Мы попытались помочь вам вернуть вашу страну. Но попытка провалилась.
– Не надо подавать все так, будто вы здесь ни при чем, будто Соединенные Штаты не стояли с самого начала за кулисами. Ты себе не представляешь, каково было жить при Батисте. Он создал вокруг себя вакуум, чтобы никто не мог отнять у него власть. А вы помогали ему оружием и сахаром…
– Ты действительно хочешь поговорить о сахаре?
Я морщусь.
– Мне не преодолеть этот барьер. Я не могу воспринимать наши отношения изолированно от всего. Не могу себя уважать, если я сплю с тобой здесь, а на людях вижу тебя с невестой. Не могу делать вид, будто мне безразлично, что ваше правительство не помогает моей стране, а только делает хуже. Не могу закрывать глаза на поступки президента, с которым ты дружишь.
– Это просто политика. Мы вполне можем оставить ее в стороне, если захотим.
– В том-то и проблема. Для меня политика – это не «просто». Это моя жизнь, это было жизнью моего брата. Он погиб, борясь за лучшее будущее для Кубы. Разве о таком можно забыть?
– А если вашей мечте не суждено сбыться? Что тогда? Ты вечно будешь, как вдова, горевать по стране, которая существовала только в твоем воображении?
Я устала. Я так устала! Причем сейчас я ощущаю особую усталость от попыток объяснить свои чувства тому, кто меня не понимает и, видимо, никогда не поймет. Он был на войне, потом вернулся с нее и успокоился. Он не представляет себе, каково это – воевать всю свою жизнь.
– Для меня это личное. Для меня это все.
– Ты подвергаешь себя опасности.
– Гораздо большей опасности подвергли себя те, кто участвовал в той операции и чьи судьбы сейчас в руках Фиделя. Я видела его тюрьмы и знаю, как он поступает с теми, кого считает изменниками.
– Они тебе не братья.
– Но могли бы ими быть. Президент что-нибудь предпринимает для их спасения?
– Он обдумывает условия сделки.
– А Фидель?
