— Жизнь моя короткая, — начал Шибанов, привалясь плечом к переборке. — Родился в сорок втором, в Сталинграде. Угодила в наш дом немецкая фугаска. Двоих моих братишек сразу, а я в зыбке лежал. Мать за хлебом в очередь вышла. Дом рухнул, и только угол с куском нашей комнаты уцелел. И я, значит. Дом оцепили — это я позже узнал, — никого не подпускают, мать прибежала, без чувств свалилась. В больницу ее увезли. Стали солдаты вытаскивать из развалин убитых и раненых. Был среди солдат отцов кореш, слышит — крик. Вытащил меня из норы — узнал. Отец на фронте, мать неизвестно где, умом сильно тронулась, потом все же пришла в себя. Жил я по детдомам и не знал, где и кто моя мать и отец. Уже после войны, когда мне было пятнадцать, встретил случайно мать кореш отца и рассказал ей про все. Узнала, где детдом, и однажды, помню, вызывает меня директор и показывает на какую-то тетку в платочке, с мокрыми глазами. «Вот, — говорит, — Гриша, твоя мать приехала…» Я отвернулся: стыдно и не верится. И уходить из детдома не хочу. Жили впроголодь, а дружно, притерлись друг к другу. «А чем вы, гражданка, докажете, что он ваш сын?» — спрашивает директор. «А у него, — говорит она, — родинка большая на ноге, чуть повыше колена». — «Верно, Гриша?» — задает мне вопрос директор. «Вроде была», — отвечаю, расстегиваю штаны, спускаю их и заворачиваю край трусов…
В это время открылась дверь кубрика, и вошел молодой человек, должно быть, кто-то из корабельного начальства — в пушистом сером пуловере и распахнутой рубахе, такой белоснежной, что кубрик стал казаться еще грязнее и темней. У него было удлиненное лицо с тонкими губами.
— Вы чего шумите, пристаете к человеку? — резко спросил он, посмотрел на Виктора и даже, кажется, незаметно подмигнул ему. — Идемте из этого свинарника… Как только санинспектор разрешил выход в море?
— Катись отсюда, Перец, пока по паспорту не врезал! — Шибанов встал, надвигаясь на щеголя. — Забыл, что мы убедительно просили тебя обходить нашу дверь? Или напомнить?
Виктору стало неловко. По-видимому, у Шибанова были свои счеты с этим парнем.
— Ну что вы, ребята… — Виктор хотел пресечь назревавшую драку: не хватало еще в первый день на судне присутствовать и даже в некотором роде быть причиной ее!
— Идемте отсюда. Этот кубрик у нас называют кабаком. Сунь нос — опьянеешь.
«Наверно, меня зовет к себе Сапегин или старпом», — решил Виктор, вскочил из-за стола и услышал за спиной сиплый, хрипловатый, полный презрения голос Шибанова:
— Какой же ты послушненький, пассажир! Чуть кликнули, и уже бежишь… Ну иди-иди к нему, поучись уму-разуму!..
И слово «пассажир» было выговорено так враждебно, что у Виктора все зашлось внутри. Он обернулся к Шибанову. Тот по-прежнему сидел за столом, подперев голову кулаками со сбитыми до крови костяшками, и как-то невидяще смотрел на него.
— Ну что вы, Гриша? — сорвавшимся голосом спросил Виктор, однако Шибанов не ответил.
Парень в пуловере с силой дернул Виктора за руку, захлопнул дверь и ввел в соседний кубрик. Он был точно такой же по расположению коек и стола, но весь сверкал чистотой.
Однако самое удивительное было не это. Щеголь оказался не начальством, а обычным рыбаком, матросом и даже второго класса. Он кончил два курса литфака Львовского университета. У него там стряслись какие-то неприятности, и он прикатил сюда подальше от родных мест. Звали его Евгением, фамилия — Перчихин. Ему было чуть за двадцать, меньше, чем Виктору, однако жизненных передряг было хоть отбавляй. Он, по его словам, не собирается всю жизнь посвящать рыбе. Через годик-полтора хочет вернуться во Львов, где осталась мать, и восстановиться в университете.
«Почему он решил стать именно рыбаком?» — подумал Виктор, мало что понимая во всей этой странной истории, однако расспрашивать при первом знакомстве было неудобно.
Перчихин оказался менее стеснительным.
— Что это вы забрели к ним? Сами или силой затащили? — спросил он.
— Сам… — не совсем точно ответил Виктор. — Я вижу, вы не в очень дружеских с ними отношениях?
— Это с кем, с Шибановым быть в дружбе? С этим алкашом, неряхой и болтуном? — весело посмотрел на него Перчихин. — Вы это всерьез спросили?
— Да нет, просто так… — уклонился от прямого ответа Виктор, потому что после встречи с капитан-директором уяснил: прежде чем бросаться в откровенность, нужно понять, с кем имеешь дело. — Но мне он показался интересным малым, и у него судьба необычная…
Перчихин вдруг раскатисто, до слез рассмеялся: