Виктору вдруг захотелось тепла и уюта, хотя настроение было плохое. Как и в Мурманске, над ним нависла тень недовольства собой. И все сильней и отчетливей рождалось несогласие с Перчихиным: уж слишком легко и просто объясняет он все… Почему? Чтоб удобней было жить? Чтоб всегда казаться непогрешимым и правым? Чтоб доказать себе что-то? Но что в таком случае? Что?
В кубрике Перчихин мигом вытащил из чемодана колоду истрепанных карт и ушел в соседний кубрик кого-то позвать. Когда он открыл дверь, Виктор услышал переборы гитары и негромкое пение. Пел, без сомнения, Гена, ему кто-то подтягивал, и Виктор четко представил себе его лицо, строгое, но вместе с тем ясное и чем-то очень счастливое, его взгляд, его светлые волосы.
Надо было с утра зайти к нему и поговорить обо всем. Ведь решил же… «А вдруг его сейчас приведет Перчихин?» — внезапно подумал Виктор.
Нет, надеяться на это было трудно.
Перчихин привел какого-то незнакомого длинноволосого парня с пронырливыми мышиными глазками и мелкими частыми зубами. Присаживаясь за стол, Перчихин сказал:
— Не захотел Вовка — и черт с ним. Втроем будем играть.
Играли вяло, зато непрерывно сыпали анекдоты. Но Виктору все равно было не по себе. Тянуло на палубу, под тусклое заполярное солнце.
— Слушай, а ведь Северьян добрый мужик, — неожиданно сказал Виктор, козырем червей кроя десятку Перчихина и выходя из игры.
— Ничего… А почему ты вдруг вспомнил о нем?
— Да просто так…
— Ничего мужик… — рассеянно согласился Перчихин. — Ты хочешь, чтоб я сказал, как оно есть или как тебе хочется?
Виктор опустил на кулак голову.
— Валяй как есть…
— Не знаю, добрый ли он мужик, но промысловик он идеальный: не ломает голову над высшими проблемами бытия. Для него весь смысл жизни — не потерять трал, правильно вооружать его, чтобы хорошо раскрывался и черпал как можно больше рыбки. Самоотвержен до чертиков! Стоит ему оставить на грунте последнюю шкуру — свою готов содрать и пришить к тралу. В буквальном смысле живет на износ! Ради трески и окуня… Поэтому в большой чести у судового и флотского начальства. Да и сам стал маленьким начальником: предсудкома выбрали, властью наделили, отсюда в нем и апломб… Любит поиграть и в благодетеля: пытается выбить комнатушку для Шибанова. Да пока что не удается. Еще любит он поиграть в скромника: судовой комитет решает, чьи физиономии приклеивать на доске Почета, так вот несколько раз голосовали за его, курзановскую, конопатую личность, да он ни в какую — сам, дескать, председатель комитета, неловко. А в общем-то он мужик отчаянный, не то что Васька, тот законченный трус: сколько ходит в море, а волны боится…
— Что так? — спросил Виктор.
— Смыло его года два назад волной за борт вместе с отходами от шкерки, швырнули ему спассредства, да он от страха не заметил круга, зато новая волна пожалела, зашвырнула его на ту же палубу. С тех пор он трясется, видеть не может даже небольшой волны — бледнеет, речь теряет и норовит уползти с палубы…
— Почему же он не списывается на берег? Другой бы на его месте…
— Где он еще столько заработает?
Пока они играли, несколько раз отворялась дверь, и в кубрик зачем-то заглядывали разные люди — то Бубликов, то бородатый Грунин, то еще кто-то.
Через три партии Виктор не выдержал и сказал:
— Ребята, не надоело еще? Хватит. Да и некогда мне: ведь я на работе… Пошли наверх?
— Чего вы там не видели? — сверкнул мышиными глазками Петька. — Насмотритесь еще…
Виктор вышел из кубрика и двинулся по трапу вверх.
Лучше б и не спускался к Перчихину. Наверно, тот прав почти во всем. Но легче от этого не было. Ругал или хвалил тот тралмейстера? Скорей хвалил. Но лучше бы уж молчал. Впрочем, кто его знает… И потом… потом… Так ли уж плохо, что Северьян Трифонович не ломает голову над высшими проблемами? Так ли они нужны рыбакам? У них полно своих… К тому же не совсем еще ясно, что Перчихин имеет в виду, говоря об этих проблемах. А что даже небольшая профсоюзная власть на судне немного изменила старшего мастера по добыче рыбы — так это ж и понятно. Но какой он в целом — стоящий или только кажется таким?
На палубе все оставалось по-прежнему: те же люди возились с тралом, задувал тот же ветерок, но уже было не так прохладно. Солнце, что ли, вошло в силу?
Курзанов и Василий работали на разных краях расстеленного трала. Виктор присел на корточки рядом с Василием, помедлил немножко, чтоб помтралмейстера привык к нему, и спросил:
— Скоро мы придем к своему квадрату?
Воткнув в борт куртки деревянную игличку, Василий пожал плечами:
— У них спросите, — он кивнул на ходовую рубку, где за стеклом виднелись Шибанов, Лаврухин и капитан. — Они знают точней.
Виктор решил подняться в рубку, но, увидев холодное и безучастное лицо рулевого, раздумал. Постоял на корме, содрогавшейся от работы гребного винта, и, заметив на полубаке Бубликова — совершенно рыжего и нескладного Бублика, чем-то напоминавшего Колю, но более уверенного и общительного, — полез к нему по трапу. Тот сидел на толстых мотках сетей.