Вот из глубины моря пошли пузыри, чайки и глупыши с осатанелым криком заметались над тем местом, где море постепенно меняло окраску и чуть розовело, чуть вскипало и все больше пузырилось. Вот взяли «на цепку» — закрепили всплывшие траловые доски; рыбаки, быстро перебирая руками в рукавицах, выбрали из воды и сложили у фальшборта мокрые и тяжелые крылья трала. Еще мгновение — и вверх медленно всплыл серебристо-розоватый остров, не очень большой, но и не маленький. Птицы стали пикировать на него и прямо на глазах у моряков рвать из ячей рыбу и на лету заглатывать. Стучала лебедка, бежали с горячим треском, точно в раскаленном на сковородке масле, ваера, притягивая розовый остров к «Меч-рыбе»; потом еще резче, натужней заревела лебедка, заскрипела стрела, и вот остров оторвался от воды — птицы все еще нахально рвали из него рыбу — и тяжело поплыл к главной палубе. И здесь возле борта появился Северьян Трифонович. Под проливным дождем, хлынувшим из мешка, он мгновенно развязал узел кутка, отпрянул в сторону, и в огромный отгороженный толстыми досками ящик на палубе тяжело ринулась розовато-серебристая лавина.
— Кошке на уху, — сказал Василий, стоявший рядом с Виктором. — Центнеров пять взяли, не больше. В одном повезло — трал не порвали, дно здесь неровное, задевистое…
Полумокрые, в блестящей спецодежде, с ножами в руках, матросы встали к рыбоделам, а Коля, неуклюже закидывая ногу, полез в ящик. Сел на край, помедлил, словно раздумывал, стоит ли лезть дальше, и, наконец решив, что стоит, решительно перекинул вторую ногу.
— Колька, подавай! — крикнул ему кто-то.
Коля нагнулся и подал рубщику тяжеленную серовато-зеленую трещи́ну. Взлетел тесак-головоруб, меткий, резкий удар, еще удар — и обезглавленная, но еще живая рыбина пошла по доске к Шибанову. Тот быстро резанул ножом по тугому светлому животу, и тотчас с напором полезли внутренности. Шибанов ловко отрезал, отделил большую светло-желтую печень и бросил ее в металлический ящик, остальное вместе с бьющимся сердцем поспешно отгреб в сторону, а ошкеренную треску швырнул в широкую пасть рыбомойки, откуда она попадала в трюм, в многочисленные его чердаки, где засольщик аккуратно укладывал и пересыпал рыбу солью.
Северьян Трифонович с Василием выбирали из трала водоросли — зеленые и рыжие, в бородавках, звучно лопавшихся под ногами, выбрасывали за борт большие и серые, как валуны, пористые глыбы губок, поспешно перебирали в руках полотно сети — не порвана ли, не нуждается ли в срочной починке?
Виктор не спускал глаз с Перчихина, с его сдержанного напряженного лица, с быстрых, точных, сноровистых рук, с безжалостно отточенного ножа, сверкающего в лучах солнца. Он молчал, ни на кого не смотрел. Лишь изредка кидал быстрый взгляд на Виктора, будто говоря: видишь, каким делом должен я заниматься и занимаюсь не хуже, а то и лучше других. Верно?
«Верно, совершенно верно!» — тоже взглядом отвечал Виктор.
Потом он посмотрел в ящик, и в глазах до легкого головокружения запестрело от рыбы, от темно-коричневых студенистых, слабо шевелящихся комков медуз, от морских звезд, водорослей и губки. Тяжело работала жаберными крышками пикша, литая, с черной опояской по бокам; энергично двигалась, норовя выскользнуть, уйти от уготовленной ей участи, головастая гладкая пятнистая, как леопард, зубатка. У морских окуней были выпучены глаза и из разинутых ртов выпирали внутренности — еще в Мурманске Виктор узнал, что происходит это при подъеме вверх глубоководной рыбы от резкой перемены давления.
Чайки продолжали кружиться над морем вблизи места, куда опять ушел трал и где плавали кверху брюхом редкие небольшие рыбешки… В громадном ящике боцман Косых с трубкой в зубах ходил прямо по рыбе в резиновых сапогах и, подцепляя особой рыбацкой пикой, выбрасывал за борт морских звезд и страшноватых, плоских скатов, несъедобных зубаток-синюх и донных губок. Ему добровольно помогал Бубликов, хотя вахта его еще не наступила.
Рядом с ними, нагнувшись, расхаживал повар с кастрюлей в руках и ловил разбегавшихся по рыбе крабов и рачков-креветок.
— Подари крабика! — попросил Бубликов, увидев, как повар швырнул в кастрюлю громадного краба. — Люблю его мясо!
— А я люблю детей на судне, особенно рыженьких! Оставлю на закуску правую клешню.
Боцман и шкерщики засмеялись.
Коля работал молча, то и дело переламываясь в поясе и поднимая одну за другой рыбу. На худых, впалых раскрасневшихся щеках его и на рокане блестела чешуя. Временами он, закусывая губу, морщил лоб, давал себе секунду-другую передохнуть и снова нагибался.
Стук, скрип, треск, смех и говор матросов оглушали Виктора. Сверху, из открытого окна ходовой рубки, посматривал на них Сапегин.
Когда Коля на миг зазевался и огромная треска выскользнула из его рук и плюхнулась обратно в ящик, Перчихин крикнул:
— Эй, здесь работать надо, а не ворон… то есть глупышей, считать… Шевелись!
Коля ничего не ответил, лишь кадык его недовольно дернулся.
— Тише ты, — одернул Перчихина Шибанов, — первый раз ведь человек в море… Неловок еще.