— Боюсь я за него… — Заветренное, изрытое оспой лицо тралмейстера вдруг на глазах Виктора постарело, одрябло, осунулось от каких-то мыслей и переживаний. — У меня своих пятеро, все парни, в труде вроде бы растут, знают, что к чему, а нелегко с ними теперь. Один тоже ходит по острию ножа, не по пьянке, нет, — себя найти и показать хочет, удостовериться, какой он есть… Два раза едва успевал оттащить от беды… Успею ли в третий? Ох эти нонешние дети! Кольку подселили к Шибанову — лучший на судне матрос, а вот насчет этого, — тралмейстер щелкнул себя по горлу, — безвольный. Прямо стыд за него! Долго ли так будет? Сколько об этом на комитете говорено было… Как бы Колю не сбил… — И внезапно, кинув искоса взгляд на Виктора, добавил: — А вы бы переоделись, такой плащ запросто можно замарать на палубе, попросите у боцмана что-нибудь попроще…
— Не беспокойтесь, ничего с плащом не будет… Скажите, а это правда, что вашего помощника смыло волной за борт и потом опять швырнуло на палубу?
— Было, — сказал Северьян Трифонович. — С морем шутки плохи, в оба надо смотреть. А что? Уже прослышали от кого-то?
— Прослышал…
Виктор понял, что тралмейстер догадался, от кого он узнал эту историю.
— Случай редкий, прискорбный. Другой бы сразу списался на берег, а наш Василий ничего, хоть и остерегаться стал больше в шторм… Что уж тут поделаешь, право такое имеет, нельзя его за это ругать… От Перчихина небось услышали? — посмотрел на Виктора тралмейстер.
— От него… Я чувствую, вы все не очень жалуете его?
— Правильно чувствуете. Не свой он среди нас человек, не может, не хочет прижиться к нам…
Виктора царапнуло. Ведь Перчихин судил о нем по-иному и в общем-то куда добрей.
Без сомнения, команда этого судна, да и тех, на которых ходил Перчихин, сами в чем-то виноваты перед ним, не хотят понять его характера, резкости, прямоты, иронии, всех его заскоков, и от этого еще больше углубляются у Перчихина скепсис, отчужденность и одинокость…
— Не свой, говорите, среди вас? Но не свой — это еще не плохой… Я много говорил с ним, и, по-моему, он очень трезво судит о жизни, о многих неполадках. Голова у него ясная. А то, что он непохож на других, петушится и обо всем имеет свое мнение, — разве это плохо?
— Мы-то лучше знаем его, дорогой корреспондент, — грустно проговорил тралмейстер, — он никого не видит вокруг, кроме себя, хочет казаться выше, чем есть, и поэтому всех понижает в их звании и достоинстве, ни с кем не считается…
— А почему он обязан считаться с каждым? Зачем ему водить дружбу с теми, кто ему неинтересен? Он насквозь видит многих, и они ему не прощают этого. Люди не любят знать правду о себе…
— А вы любите? — Курзанов в упор посмотрел на Виктора своими маленькими проницательными глазками.
— Я? — Виктор смутился. — Не знаю… Со мной еще этого не случалось… Скажите, а как Перчихин работает в море?
— Руками — хорошо, языком — безобразно.
Виктор понимал, что Северьян Трифонович в чем-то прав и знает о Перчихине куда больше, чем он. И уж если Перчихин кое-чем раздражает его, так что же говорить о простых работягах!
— Что-то у него не склеилось в жизни, — продолжал тралмейстер, — не вышло или он не вытянул на то, чего хотел, вот и в обиде на всех.
— Боюсь, что вы к нему не совсем справедливы. Он ведь никому не делает зла и сам страдает больше других…
— Страдает? Вот уж это непохоже на него. Если бы не Сапегин, давно бы его не было у нас, не принимает его команда, кроме кое-кого…
«В том числе и меня?» — подумал Виктор, и ему захотелось хоть как-то помочь Перчихину, облегчить его положение на «Меч-рыбе». Но помочь ему надо по-умному и не сейчас.
Подходило время подъема трала, и Северьян Трифонович отошел от Виктора. Палубная команда давно была наготове — в просторных и жестких ядовито-желтых проолифенных куртках-роканах и брюках-буксах, в зюйдвестках и высоких полуболотных сапогах, голенища которых привязывались ремешками к поясу. Эта одежда, громоздкая и неуклюжая, смешно топорщилась на Коле. Его трудно было узнать: маленькое остроугольное личико чудно́ и даже как-то вызывающе выглядывало из-под широкополой зюйдвестки.
На Перчихине рыбацкая форма сидела ладно, на Шибанове — он тоже был здесь и, кажется, являлся старшиной вахты, — неряшливо, кое-как.
— К подъему трала приготовиться, — послышался голос Сапегина, и тотчас была отдана команда лебедчику. Лебедка затарахтела, по роликам побежали стальные черные, уходившие в море ваера, туго наматываясь на толстый барабан лебедки.
«Меч-рыба» сбавила ход. Напряженная тишина ожидания повисла над палубой. Чайки стали кружиться над судном. Не только вахтенные — все, кто был на судне и не спал, стояли у борта или на крыле рубки и вглядывались в море, ждали, что оно им пошлет.