Дмитрий огляделся: ни Джубги, ни Голубой бухты, только в отдалении узкая полоска берега. Он судорожно стиснул весла, потом вспомнил, что надо держать их легко и свободно, иначе снова набьешь кровяные мозоли. А Женю совсем укачало. «Доигрались! И все из-за меня», — подумал Дмитрий. Он внезапно понял всю опасность их положения.
Дмитрий поудобней приладил весла и стал грести к берегу.
Сейчас все зависит от него. От Жени толку нет, от Кольки тоже не очень много. Единственная надежда — это он и его руки. Крепкие, сильные. Сколько уже лет он привык полагаться только на себя. Конечно, иметь друзей никогда не помешает. Но есть ли такие, в которых он верил бы как в себя? Судя по пухлым, неспешным, как карета, романам девятнадцатого и начала нынешнего века, когда-то такие встречались и все было ясней, устойчивей. Но теперь… Жизнь идет вперед, усложняется и в то же время упрощается. Многое, когда-то обязательное и непреложное, теперь кажется смешным, нелепым и лишним. Кому, собственно, он, Дмитрий, нужен? И кто нужен ему? Многие понятия отмирают и уходят, как отмерли и ушли с земли мамонты, ушли после великого обледенения, когда им, таким громоздким и неуклюжим, нечем было питаться и шкура уже не оберегала их от холода, и появились более приспособленные звери, более увертливые, неуловимые, хитрые и вероломные в своих повадках…
Нет, верить можно только в себя. Все свободное время тренировал он эти руки и ноги, чтоб не подвели. И, кажется, он кое-чего достиг.
Дмитрий греб размеренно и ритмично, сильно толкая лодку к берегу, но берег не приближался.
Жене опять стало худо. Она свесилась через борт, и, когда волна сильно кренила лодку, Дмитрию казалось, что она вот-вот вывалится и ее не удастся спасти… Нет, этого нельзя было представить. Невозможно.
Шторма не было, просто дул сильный ветер, разогнав волну в два-три балла, и помогал течению, которое на этот раз несло их в сторону Геленджика. Как он ни греб, как ни старался, течение и ветер пересиливали.
Быстро темнело. Солнце село в пепельную тучу, лежавшую на горизонте. Почти с ненавистью смотрел Дмитрий на гору рыбы в лодке. Лодка и без того перегружена — волны время от времени перехлестывали через ее борт, — и главная работа Кольки теперь заключалась в вычерпывании воды. «Вот так и человек, — подумал вдруг Дмитрий, вспомнив последний разговор о лорде, — собирает, копит, терзается, что у него меньше, чем у других, тратит все силы души и ума, чтоб обогнать конкурентов или соседей, не зная того, что все это — только тяжесть, которая помогает ему неуклонно идти ко дну… Станет заливать больше — выбросим рыбу за борт, — решил Дмитрий и про себя холодно отметил: — Эге, брат, и тебе жалковато сделать это сейчас, и ты, видно, не гарантирован от болезни, которая разобщает людей».
Дмитрий обернулся, и ему показалось, что берег стал чуть ближе. Вернее, не берег — он совсем скрылся в опустившейся темноте, — просто какие-то огоньки, очевидно береговые, стали постепенно приближаться и расти…
— Дай мне! — попросил Колька.
— Вычерпывай воду! — крикнул Дмитрий.
Скоро ветер чуть стих, но грести приходилось с прежней силой.
Жене чуточку стало легче. В позе ее не было уже беспомощности, но она молчала. Неужели все еще сердится? Вряд ли. И Дмитрий подумал о ней с необычайной, пронзительной нежностью, болью и благодарностью за все, что у них было, есть и еще будет, за ее доброту, красоту и доверчивость. Он понимал, что Женя мучается не только потому, что ей плохо, но и потому, что они видят это. Боже, как непохожа она на других, как непохожа!..
Часа через четыре Женя впервые о чем-то спросила Кольку, и тот в полной темноте полез в рюкзак за термосом. Тускло светили звезды. Было сыро, неуютно. Тупо ныли суставы. Дмитрий слышал, как Женя наливает в крышку термоса чай и пьет короткими глотками, как Колька завинчивает крышку.
Колька сидел в лодке, сгорбившись от усталости, и вспоминал мать, тот день, когда она, официантка ресторана «Джубга», пришла к дому не одна, а с каким-то громадным толстым дядькой с седоватым ежиком на круглой голове. Он был краснолиц, губаст и сильно навеселе, громко хохотал, несмотря на то, что поблизости сновала с кастрюлями бабка и настороженно выглядывал из летней кухни дедушка. Колька сидел в углу двора и видел этого дядьку в падающем из окна свете. Он казался очень пожилым по сравнению с тридцатитрехлетней матерью, худенькой, подвижной и еще красивой. Кольке неприятно было слышать ее хихиканье. Толстяк был не первым, кто провожал мать из ресторана. Правда, другим она не позволяла — Колька сам это видел — приблизиться к калитке, а этот, видно, оказался таким настойчивым, что даже проник во двор. Планы его заходили и дальше. Но здесь они наткнулись на прочное сопротивление матери.