Рука Дмитрия коснулась его плеча.
— Не сердись, брат, что не научил на лыжах.
— Ну что вы, что вы! — Колька старался казаться веселым, а внутри у него, в горле и еще глубже, что-то сдавилось, напряглось до предела — вот-вот сорвется.
— Должен был, а не научил.
— Да что вы! — Кольке так хотелось сказать Дмитрию что-то ободряющее, благодарное, но на ум ничего не шло. — Я и сам когда-нибудь научусь. А не научусь, так…
Со страшным ревом и тарахтеньем, поднимая смерчи пыли, вертолет пошел на снижение, коснулся площадки одним, потом другим колесом, оперся на оба. Лопасти завращались медленней, рев чуть стих.
— Готовьтесь, — сказала женщина в аэрофлотском берете.
Наконец винты стали вращаться совсем медленно, потом замерли. Откинулась дверца кабины, на площадку спрыгнули два пилота в штатском и стали расправлять затекшие ноги. Один из них потянул дверцу пассажирской кабины, и на землю сошло четыре человека со свертками и сумками.
— На посадку, — пригласила женщина в берете, — через три минуты отлет.
— Ну, пока. — Дмитрий надел на одно плечо лямку рюкзака, взял под мышки лыжи и ружье. — Не задерживайся, брат, здесь. Беги от этого моря со всех ног…
Колька мотнул головой.
— Ну, пока.
Колька ощутил в своей ладони его твердую, горячую руку.
— До свидания, Дим… — Он хотел поправиться, назвать его дядей, но не стал и только добавил: — Я понимаю.
И побежал за ним.
Дмитрий последним сел в вертолет. Когда захлопнулась дверца с надписью «Во время полета дверь не открывать», женщина в берете стала отгонять от площадки провожающих.
Заработали винты — огромные, как две перекрещенные лыжины, над кабиной и маленькие на хвосте. Гул крепчал, рос. Полегла, прижимаясь к земле, трава. В лицо ударила пыль, и Колька на миг отвернулся. Вот машина слабо качнулась, под одним колесом мелькнул узкий просвет. Вертолет оторвался от земли и стал быстро набирать высоту. И здесь Колька вспомнил про деньги: совсем забыл отдать их долю. Сунул руку в карман и с огорчением и злостью смял ворох бумажек. Сейчас было не до них. Что они значили теперь, эти деньги? Что?
Колька сорвался с места и отчаянно замахал руками вместе с провожающими. Из окошечек ответили. Но, как ни вглядывался Колька, лица Дмитрия не видел. Наверно, не рассмотрел. Колька бежал за вертолетом и все махал и, кажется, что-то кричал вслед. По земле пронеслась машущая крыльями тень, и вертолет исчез там же, откуда и появился.
Колька немного постоял, посмотрел на опустевшее небо и медленно побрел домой.
Он шел и ничего не видел, не слышал. Очнулся только у моста от голосов: впереди стояли Лизка с Андрюшкой и хохотали. Наконец-то. Давно бы пора. Колька обошел их и опять отключился от внешнего мира, словно оглох. Уже на полдороге от дома он вдруг почувствовал, что глаза как-то непривычно защипало. Он быстро вытер рукавом ковбойки лицо и побежал по шоссе, потому что медленно идти было невмоготу.
Вот-вот должен был появиться Измаил…
Из Одессы поезд вышел в полдень, и у Павлика болели глаза от пестроты кукурузных полей и виноградников, от блеска моря у Богаза, но думал он о другом. Еще в Москве представлял, как выйдет навстречу им из-за холмов город, выжаренный солнцем, пыльный, по-восточному тесный, с красной черепицей крыш и стрелами минаретов, с развалинами некогда грозной турецкой крепости, опоясанной Дунаем, тем самым Дунаем, которому посвящен не один вальс и не одна песня…
Но солнце давно упало за холмы, а никакого Измаила не было.
Павлик уткнулся в стекло тонким носом и смотрел в сумерки, ничего почти не видя.
В черноте ночи стремительно мелькали редкие огоньки, силуэты путейских домиков, да в стекле отражался отец — он собирал немецкий красно-черный клетчатый чемодан на «молниях» и отечественный, обтертый, с этюдниками, альбомами, бумагой и красками. Павлик вздохнул.
— Бери рюкзак, — сказал отец.
Поезд остановился, и они вышли в прохладу и тьму ночи.
Подвернулся носильщик, но отец отказался от его услуг: как нагружать пожилого сутулого человека, если сам высок, подтянут и далеко не стар.
На привокзальной площади стояло несколько черных, изрядно помятых такси, у каждого — зеленый огонек. Но шоферов в машинах не было, в сторонке небольшими группками толпился народ — кто-то о чем-то договаривался.
— Так-с, — сказал отец, — здесь не пассажиры ищут такси, а наоборот, — и вдруг увидел, как к вокзалу подкатил большой рейсовый автобус. — Некогда нам торговаться, поехали!
Автобус был набит до отказа. Отец с трудом втолкнул в него Павлика, втиснул два чемодана, потом схватился за поручни и мощным рывком вжался в тронувшийся автобус.
— Так-то верней будет, в наш век без физической силы никуда! — Отец подмигнул Павлику и улыбнулся — печально, по-свойски. Никто, наверно, на всей земле не умел так улыбаться.
Кондукторша громко объявляла остановки.
— Голубой Дунай! — вдруг услышал Павлик.