На высоком постаменте, осаживая коня, привстал на стременах генералиссимус и вскинутой в небо рукой приветствовал свою армию, только что взявшую крепость. Конь присел, грива растеклась по шее, ветер развевал бронзовый камзол и реденький клок суворовских волос. Но сколько радости, сколько вдохновения было на лице генералиссимуса, таком русском, по-детски прямодушном и даже простоватом!
Внизу, на гранитном постаменте, было врезано: «Не бывало крепости крепче, не бывало обороны отчаянней обороны Измаила, но Измаил взят. Суворов». И внизу, на земле, опять суворовские пушки.
— А ведь ничего! — сказал отец, подняв голову и взглянув в лицо полководца. — Вроде и традиционно, и старовато, без всего такого, а прямо-таки по коже подирает!
— Сила! — согласился Павлик, вспомнил сон, и холодок мужества и отваги пробежал в крови.
Потом они увидели Дунай. В него упиралась улица, спускавшаяся вниз, и Павлик как-то растерянно замер: вблизи Дунай просто обескуражил его — он был стремителен и мутен. Даже не мутен. Он был просто грязен и совсем не тянул к себе, хотя солнце стало сильно припекать.
Крепости нигде не было.
Встречный моряк сказал, что от нее ничего не сохранилось, что дед его еще застал остатки стены, но и ее разобрали жители: может, пол-Измаила из этого кирпича. И еще моряк сказал, что если им в этом городе больше нечего делать и у них есть свободных два-три часа, то они могут увидеть остатки старого рва и пасущихся там коз.
— Поход отменяется, — сказал отец, — коз можно увидеть и под Москвой, и, наверно, более упитанных, чем здесь.
— Ну, пап… — как маленький захныкал Павлик.
— И к тому же, считаю, нам лучше не видеть того места, где была крепость, чтоб не убивать мечту о ней, о ее стенах и бастионах, пусть хоть существует в воображении.
В этом было что-то похожее на правду, и не успел Павлик придумать возражение, как отец купил у старушки стакан семечек.
— Поплюемся? Без мамки нам здесь рай.
— С удовольствием.
Это было странно и даже противоестественно: отец в отличном костюме, в белой рубахе с распахнутым воротом, с благородным блеском седины на висках и красиво-голубоватыми прядями по всей голове — и вдруг грызет семечки. Но Павлика это не особенно удивляло: отец любил щегольнуть несвойственным ему словечком или выкинуть что-либо эдакое, никак не вяжущееся с его профессией и положением. Про него говорили: «Ну и любитель почудить Александр Сергеевич…»
Его звали, как Пушкина, звонко и знаменито, и Павлику было приятно слушать, как к нему обращались по имени-отчеству.
У реки они встретили мальчишек. Один из них, белобрысый, с быстрыми узкими глазами, увидев под мышкой у отца альбом для рисования, бесцеремонно спросил:
— А вы не художник?
— Боже упаси… Любитель.
Павлик чутко прислушивался. Ох и умел же отец говорить с незнакомыми!
— А меня нарисовать можете? Чтоб не отличить…
— Попробуем. — Отец поудобней усадил на скамейку белобрысого и открыл альбом.
Павлик сотни раз был моделью отца и наперед знал, как все пойдет, знал, что отец рисует быстро и с безошибочной точностью, вызывая восторг неискушенных в живописи. А Павлика этим не удивишь. Он искушен. И, как говорит отец, больше, чем нужно.
Обедали они в ресторане «Голубой («Мутный», — пошутил отец) Дунай», который оказался на углу, рядом с гостиницей.
Ели окрошку и сазана с жареным картофелем. Кроме того, Павлик попросил отца заказать порцию мамалыги с творогом — той самой мамалыги, которая когда-то, как пишут в книгах, была главной едой бессарабских крестьян.
Мамалыга Павлику не понравилась: вязла, как тесто, в зубах и по вкусу куда хуже манки.
— Ну, сынок, когда в Шараново? — спросил отец, выходя из ресторана, и Павлик почувствовал в его голосе особую мягкость и расположенность к нему.
— Когда хочешь. Но здесь здорово. В музей Суворова зайти бы.
— А Игоря увидать не хочешь?
За всю дорогу отец первый раз заговорил о брате. А небось все время думает о нем, но почему-то скрывает. Павлик решил ответить уклончиво.
— Что с ним сделается, с Игорем-то? А вот в музее…
— На обратном пути заскочим.
— А ты ведь хотел из Шаранова ехать в Одессу на пароходе.
Отец посерьезнел.
— Там видно будет. Завтра выезжаем.
— Какой транспорт выберем? — спросил отец, вылезая у морского вокзала из такси.
— Ясно какой — «Ракету». И не думал, что они здесь ходят!
— И я, признаться, не ожидал. Но я все-таки голосую против, — сказал отец, — что увидишь с нее? Махнем-ка мы с тобой на старом добром пароходике. А то и пережить всего не успеешь.
Отец купил билеты, и они побежали к причалу, где уже заканчивалась посадка на речной трамвай «Спутник» — не скоростью, так хоть именем взял.