Наконец пришел голубоглазый Серега-моторист в белой рубахе с закатанными рукавами, в берете с колечком, лихо надвинутым на лоб, и фелюга отвалила, вылетела в Дунай и пошла не вниз, не к морю, а в противоположную сторону, к пристани.
Филат подошел к отцу:
— Ваш паспорт… На заставу надо…
Прихватив судовой журнал, спрыгнул на берег и побежал к порту.
Витька, в одиночестве сидевший на носу, зевнул:
— Опять морока с отходом… Скорей бы, черт побери, убрали все эти границы: жить людям не дают. Осточертело!
Полчаса, наверно, проторчали они в порту, пока не увидели бегущего Филата.
— Ты чего там? С тещей конфликтовал? — спросил Витька. — На пол-литра клянчил? Подохнуть можно.
— Жаль, тебя со мной не было, убедил бы портнадзор, что фелюга и лодка не перегружены пассажирами… Теперь тебя брать буду.
— Давно пора, — Витька потянулся.
Серега исчез в машинном, двигатель затарахтел.
Странное дело, но с этой шаткой рыбацкой фелюги берега казались не совсем такими, как со «Спутника». А может, они сами в этих местах, ближе к устью, изменились?
Справа по-прежнему шла Румыния в вербах и лугах, в кучах срезанного камыша и редких домиках. Слева тянулись бесконечно заболоченные, принадлежавшие нам острова. Павлику казалось, что вся человеческая жизнь осталась позади. Впереди только плавни, мели и море. Но где-то там был рыбоприемный пункт и поселок, где живут рыбаки и его родной брат…
Отъезд Игоря был полной неожиданностью для Павлика.
Как-то вечером, когда все были в сборе и, позвякивая серебряными ложечками, пили на кухне чай с тортом «Прага», Игорь все время до того молчавший, сказал:
— Скоро я уезжаю.
Никто этим словам не придал значения.
— На этюды? — вяло спросил отец. — Разве ты уже не охладел к ним?
Было время, когда они с отцом часто ездили на этюды то в Коломенское, то в Абрамцево, то на Пахру.
— Изрядно, — Игорь слизнул с губ шоколадный крем.
— Куда же собрался, если, конечно, не секрет? — без особой заинтересованности спросил отец.
— На Дунай.
— Куда ты сказал? — Мать, тянувшаяся с зубчатым ножом к торту, застыла на полпути.
Игорь повторил.
— Надеюсь, ты шутишь?
— Нет, мама. Засиделся я здесь. Учиться пора чему-нибудь.
Лицо матери как-то сразу осунулось, губы задрожали, зато отец оживился, вроде бы даже повеселел.
— А мы не учили тебя?
— Слишком даже много. Перекормили. Куда-то лезу, что-то пытаюсь сделать, а чего-то самого главного не понимаю.
— Согласен. Знаешь, в чем твой недостаток? Жизнь надо принимать такой, как она есть, и меньше любоваться собой: какой, дескать, я интересный, новый, современный!
— Не то, папа, все не то! Я ищу в правильном направлении, но чего-то еще не понимаю. За всем этим должно стоять что-то очень прочное и настоящее…
— Ох, Игорь, ты опять!
— Да, папа, и здесь ты меня не переубедишь.
— Даже если буду прав?
— Но вначале нужно доказать, что ты прав. Я хочу…
— В общем, все ясно: решил уехать, мужественно выпасть из гнезда? Самостоятельно, так сказать.
— Ага, — просто сказал Игорь.
— Можно разбиться. К тому же внизу кошки ходят. У них зубы и когти.
— Плевать.
— Ты хорошо подумал?
— Более чем хорошо. Здесь, в городе, не сразу поймешь, что к чему, и сюда каждый стремится…
— А ты наоборот?
— Хотя бы.
— Занятно, — сказал отец. Он развеселился и даже решил вдруг выпить вторую чашку чая, хотя обыкновенно его нормой была одна. — Испытать себя, значит, решил, поумнеть, как это говорится, закалить свои нравственные и физические силы?
— А это плохо?
— Да ты, по-моему, не очень увлекался Джеком Лондоном, говорил, что он средний писатель, не очень интеллектуальный, местами дешевый, местами безвкусный, что его психология мускулов и тривиального мужества не очень устраивает тебя…
— Пожалуй, — сказал Игорь. — Это пройденный этап. Писатель для детей и юношества.
— А какой тебе нужен?
— Для людей.
— А дети и юноши — не люди?
— Самые лучшие, самые настоящие, поэтому-то они и терпеть не могут, когда писатель специально излагает в своих книгах вещи, доступные их пониманию. Им не надо ничего специального. Они понимают и многое прочее.
Отец рассмеялся.
— А ты, знаешь, ничего. Из тебя, пожалуй, получится толк. Не знаю, правда, когда.
— А я не тороплюсь.
— Что ж ты будешь делать на своем Дунае?
— Работать.
— Ну, тогда ничего, а то, думал, станешь бродягой, как герои модных повестушек, или решил позариться на лавры Горького?
— Сейчас новый век, папа.
— И я так думаю. Что ж ты все-таки будешь там поделывать? Пилить лес?
— Там нет леса, там он очень дорог.
— Работать на бахчах? Строить межколхозную ГЭС? Плавать юнгой на какой-нибудь калошине?
— В основном писать и рисовать. А еще рыбачить. Если примут.
— А там что, много рыбы? Я и не слыхал, признаться.
— Навалом. — Игорь говорил с отцом его же языком. — Ловится там дорогая красная рыба — белуга, севрюга, сом, сазан, ну и знаменитая вкуснейшая дунайская сельдь.