Они пошли дальше. По дороге попался магазинчик со странной надписью «Буфет». Заглянули туда, отодвинув марлевую занавеску от мух. Прилавок, столики со стульями и огромная темная бочка с краном.
— Сухое? — спросил отец у буфетчицы.
— Ага. «Гибрид» и «Европейское».
— Почем?
— Двадцать копеек стакан.
— Дайте один. — Отец положил на мокрый прилавок монету.
Буфетчица стала наливать из чайника темно-вишневое вино. Вина не хватило. Она подошла к бочке, наполнила чайник и долила в стакан.
За столиком сидели небрежно одетые мужчины — очевидно, рыбаки. Один с хрустом ломал крупного вареного рака, другой сосал селедочный хвост, трое других сидели у пустых стаканов и возбужденно спорили о каких-то вентерях, магунах и бабайках. Когда Павлик с отцом вошли в «Буфет», они умолкли и, как по команде, уставились на них. Видно, не так-то часто приезжают сюда новые люди.
Отец отпил маленький глоток вина и воскликнул:
— Ого, это и среднему школьному возрасту можно!.. Пожалуйста, еще один.
Буфетчица налила.
— Бери, — разрешил отец.
Павлик поднял холодный граненый стакан.
— А у Игоря, оказывается, губа не дура, — заметил отец, — райский уголок выбрал… Я-то думал, прозябает в какой-то бездарной дыре. Для художника здесь сущий рай, и к полинезийцам на острова сбегать не нужно…
Павлик знал все о жизни крупнейших живописцев мира, и отцу не пришлось объяснять, что он имеет в виду бегство знаменитого француза Гогена на тропические острова Тихого океана, подальше от европейской цивилизации.
— Давай за этот городок, за эти каналы…
— Ерики, — поправил Павлик.
— Хорошо, за эти ерики, за этих гондольеров и гондольерш и за парней из столицы…
— С удовольствием.
Вино было приятно-кисловатое, холодное. У Павлика было такое ощущение, точно он пил из тяжелой кружки привычный хлебный квас.
— Сходим к Дунаю, что ли, — предложил Павлик, когда они вышли из «Буфета».
Они зашагали в сторону реки.
Вот, окинув их взглядом, мимо прошагал молоденький пограничник — автомат на плече дулом книзу. Вот, колыхаясь и судача о чем-то, проплыли две дородные краснощекие бабы с громадными белыми хлебами под мышкой — в московских булочных такие не купишь! Вот проследовали четыре бородача в шляпах разного цвета — от соломенной до зеленой велюровой в дырочках: видно, моль постаралась.
— Это что, униформа старообрядцев? — спросил отец.
Павлик захохотал. Ему вдруг стало весело и легко. Щеки пылали, голова немного кружилась.
Старики на его смех обернулись.
Отец толкнул Павлика под бок:
— Да ты, браток, пьян…
— Нисколечки! С чего бы это?.. — У Павлика стал заплетаться язык, и, чтоб не опростоволоситься перед отцом, он начал следить за каждой фразой и говорил медленно, твердо и правильно.
— И меня немного ударило в голову. Какое коварное, оказывается! Ну, это в последний раз. Еще сопьешься здесь у меня… Даже за старшего немного боязно…
— Это за Игоря-то? А ты не бойся за него! Он что надо…
И тут же спохватился: чуть-чуть не ляпнул лишнее. Так и крутилось на языке! А сам подумал: «Не знаешь ты его, папа».
Наконец они вышли к Дунаю, сошли с мостков на твердый песок пляжа и добрели до реки.
Лязг ведер заставил их обернуться.
Босой бородач в синей майке и подвернутых штанах подошел к реке и стал полоскать ведра. На шее старика болтался крестик, руки были мускулисты и жилисты.
Вот он вошел по колено и зачерпнул воду. Отец подошел к нему. Поздоровался.
— Неужели вы эту воду пьете?
— Пьем. А чего?
— Да уж больно мутная, — отец подделывался под его тон, — грязноватая. Заболеть можно.
— А нам ничего от нее не делается. Лучше и не надо воды. Утка одним илом питается, а какая жирная. Отец не ждал такого ответа и замешкался. — Вот так-то… А вы издалека будете?
Отец сказал.
— А-а, был в матушке. При царе еще. В Московском гвардейском служил… Может, слыхали?
— Как же… Рост у вас и впрямь гвардейский.
— Было, было. — Старик переступил ногами, подвигал в воде пальцами, смывая клейкий темно-зеленый ил. — Остарел теперь, на девятый пошло…
— Что вы говорите! — вскрикнул отец. — Никогда б не сказал. Ну семьдесят от силы.
— Кабы столько… Всех сынов и дочек пережил, рыбацкий век, он не у всех долог… Среди внуков живу, давно пора честь знать. Зажился.
— Что вы, папаша, что вы! — принялся энергично утешать его отец. — Вы такой еще крепкий!
Обедали в чайной. Хлебали окрошку, густую и вкусную. Посмеиваясь, отец резал блины и утверждал, что только в провинции могут кормить так дешево и сытно, с такой щедростью отпуская масло и сметану. У отца было довольное лицо, словно приехал он сюда ради этой окрошки и блинов.
Павлик же был на взводе. Как только хлопала дверь и кто-то входил в зал, он вскидывал голову и представлял: входит Игорь…
Даже жарко становилось.
Мысль, что Игорь рядом, не давала покоя. А отец-то, отец-то! Как он спокоен и сдержан. Или… Или это он только перед ним, Павликом, так ведет себя?
Нет. Отец сильный человек, и всякие там сантименты чужды ему. Павлику стало немножко стыдно своей нетерпеливости: ведь Игорь здесь и никуда не денется, и это совсем не по-мужски — бегать, волноваться… Молодец все-таки папка!