— Ты делаешь успехи, — Витька глядел в бледное, мгновенно похудевшее от напряжения лицо Игоря. — О себе даю справку: с первого удара правой вылетает от одного до трех зубов, со второго — столько же, левая слабей: только один. И этому научить могу. В этой части ты менее техничен.
Игорь отошел от него и отвернулся.
— Скидывай рубаху и не нервничай, ты еще при всех зубах. Если врач в Москве не выдрал.
— Пошел… — сказал Игорь. — Дерьмо.
Чувствуя, что разговор на исходе и они могут встать и застукать его, Павлик бесшумно вернулся к пункту.
Так и не смог он до самого вечера побыть с Игорем. Не станешь же приставать к нему с расспросами, когда он водит шершавой пилкой по крюку и сталь визжит и поет; не будешь с ним откровенничать, если рядом сидит Ананька с ехидными глазами…
После ужина большинство рыбаков потянулись к ларьку, Павлик пробрался в хатку Игоря. Ананька с Тамоном уже спали — это немало удивило Павлика. Игорь лежал на койке одетый и смотрел в окно.
— Садись, — он показал Павлику на койку и отодвинулся к стенке.
Павлик присел. Так много хотелось сказать, а он все не знал, с чего начать.
— Значит, мама ничего? — спросил Игорь.
— Сейчас ничего, — с готовностью заговорил Павлик, — а вначале… Все понять не могла, почему это ты…
— А ты на что? Почему не объяснил ей?
Павлик даже разозлился немного на брата.
— Ты уезжаешь, а мне объяснять?! Надо было поразговорчивей быть тогда…
— Верно…
— Хоть признался.
— Слушай, Павлик, а ты-то говорил старикам то, о чем я просил и на вокзале и в письмах. Ну чтоб знали, что со мной все будет в порядке?
— Говорил…
В дом вползли сумерки, и сразу стало как-то уютней, все предметы в комнате потеряли определенность и точность контуров. Легче стало говорить обо всем.
Павлик сидел на койке, полуобернувшись к брату. Лицо Игоря еще больше повзрослело, посуровело. В нем даже появилось что-то пугающее, чужое, что-то такое, от чего сжималось и щемило сердце.
— Устраивайся, — сказал вполголоса Игорь и похлопал по койке, — так удобней будет, и отдохнешь.
«Ага, — подумал Павлик, — он рассуждает, как все истые рыбаки: при первой возможности отдыхай, потому что впереди море, ветер, усталость. Словом, работа…»
— Хорошо. — Павлик нагнулся, чтоб расшнуровать туфли.
— Не разувайся… Ты еще не отучился от московских привычек? Все равно ноги высунутся наружу, такое уж прокрустово ложе уготовили мне: не могу найти койку по росту, чтоб ноги не высовывались. Да и чистота здесь такая… А ты за это время тоже вытянулся — будь здоров!
Павлик тихонько засмеялся, лег рядом с братом, и его туфли уперлись в спинку койки.
— Ига, — прошептал он, называя брата далеким-далеким детским именем, которым называл в незапамятные времена… — Скажи… Ну я понимаю, тебе очень много дал Дунай, без него ты не понял бы многого, но… Но ты и вправду рад, что приехал сюда, или, может, самолюбие не позволяет вернуться?
— Немножко есть, — сказал Игорь, — все было ничего до вашего приезда, прижился и думать забыл о другой жизни. А потом… Ну скажи, зачем вы с батей приперлись сюда? Что вам нужно?
— И долго ты думаешь оставаться здесь?
— А что? Это кого-то интересует или тебя? — Голос Игоря стал подозрительным.
— Как тебе не стыдно! — возмутился Павлик и так громко, что Тамон перестал храпеть. — За кого ты меня считаешь?
— За того, кто ты есть… За славного мальчишку, большеухого и глупого…
Павлик тихонько засмеялся:
— Скажи, а с ней у тебя серьезно? Да?
Игорь ответил не сразу.
— А это тебя сильно волнует? Или тоже…
— Игорь, ну как ты можешь!..
— Прости, Павлик, я просто так. Она очень хорошая, понимаешь? Я таких еще не встречал… Она только кажется легкомысленной и хохотушкой, а в самом деле нет…
— Она мне тоже нравится, — сказал вдруг Павлик. — Знаешь, сразу, как только я увидел ее, — не очень. Не по тебе, казалось. А потом — нет, больше так не казалось.
— Ох ты цыпленок! О каких вещах рассуждаешь… Если б знал ты, какой ты смешной! Уверен, задай тебе любой вопрос по политике или живописи — сверкнешь. Все знаешь, вроде бы понимаешь, переспоришь любого из здешних своих однолеток, заткнешь за пояс, положишь на лопатки… А вот каждый из них, этих рыбацких детей, в чем-то крепче, трезвей тебя: на земле стоят обеими ногами, а земля здесь подчас болотистая и колышется… Так можно и умереть, не поняв, в чем дело.
«Что понять? — подумал Павлик. — Что это я должен понять здесь?»
— Рассказать, как я приехал сюда? — спросил Игорь.
— Конечно, Ига, конечно, — Павлик улегся поудобней и приготовился слушать.
И брат рассказал. Он приехал в Шараново и полдня был как не свой: ходил по мосткам, приглядывался и долго не осмеливался зайти в контору колхоза, потому что боялся расспросов, недоверчивых взглядов, усмешек. И напрасно. Предколхоза, низенький и краснощекий, еще нестарый мужчина в сапогах, ни о чем почти не спрашивал его. Он даже вроде обрадовался.
— Покажи паспорт. — Он долго рассматривал новенький со штампом прописки и фотокарточкой паспорт, и тот угрожающе похрустывал в его толстых пальцах.