— Ну зачем ты, Павлик! — Игорь поворошил его волосы. — Но я и не думал, насколько это серьезное дело, за которое мы с тобой пробуем взяться… Вот возьму и брошу все!
— Перестань! — вскричал Павлик.
— Только смотри, отцу ни слова, а то злорадствовать будет: говорил ведь — напрасно уезжаешь…
— Будь спокоен, — сказал Павлик и вдруг прервал себя: — Значит, ты не будешь художником?
— До чего ж ты смешной! — воскликнул Игорь. — Все понимаешь буквально! Может, и буду… Думаешь, легко мне здесь? Пыжусь, бог знает кого из себя строю, чтоб не выгнали, привыкаю… Но ты… Нельзя быть таким наивным в четырнадцать!
— Есть, — сказал Павлик, — учту… Слушай, Игорь, будь другом, скажи: ты ни капли не испугался сегодня той белуги?
— Было, — сказал Игорь, — я ведь такую ни разу не видел… Но разве можно подавать вид?
— Что ты!
— То-то. А теперь, браток, вытряхивайся на все четыре! Спать хочу — помираю!
— Хорошо, — сказал Павлик, — исчезаю.
— Постой-ка, постой-ка, — брат взял его за руку, — налопался?
— Еще как!
Игорь тронул его живот.
— Верно, что барабан. Теперь тебя вместо музыкального инструмента использовать можно.
Павлик засмеялся.
— Ну проваливай… Слушай, а не хочешь ли и ты поспать? Вместе. На одной. Помнишь, как дома? У нас получалось.
— Нет, Игорь, нет.
— Ну тогда катись.
Павлик вышел из дома.
Ананька уже вымыл стол, отнес остатки ухи в холодный сарайчик и уселся на табурете точить пилкой крючья. Тамон тоже ушел спать. За столом оставался один Лаврен.
— Ну, ну, присаживайся, — сказал он, завидев Павлика. — Как тебе у нас? — И, не давая открыть рот, продолжал: — По крайней мере, юшка наша должна понравиться. Жизнь здесь для тебя, может, и грубая, тамотко все не так, а ничего, живем. Привычные. Кое-как. — Лаврена, видно, распирало желание поговорить: кому же, как не приезжему человеку, излить себя?
— А зачем здесь нужна ваша должность? — спросил Павлик.
— Как же без меня? Я от заставы работаю, приход и отход каждой лодки отмечаю, режим тут как-никак пограничный, наистрожайший. В моей хатке телефон прямой на заставу есть, с самим капитаном Масловым в любой час дня и ночи поговорить могу…
— Сильно, — сказал Павлик, — а рыбу вы не ловили?
— Рыбалил, как не рыбалить… Да здоровье не позволяет. Вот и ставлю в журналы штампики прихода и отхода. А когда рыбалил, не так все было. С моря шли на бабайках в Шараново, моторов-то не было. Да и пунктов не было, и хатенок никто не ставил. Пригнешь на краю плавней камыш на лодку, разожжешь костерик, сготовишь кой-что — и ладно. Спишь так до утра, туман кости ест, дождик поливает. Потому всех стариков ревматизма и донимает. Ох!..
Лаврен махнул рукой, провел по бледному морщинистому лицу ладонью, точно вымыл.
— Скажите, — вдруг спросил Павлик, вспомнив, как Тамон и Ананька крестились перед едой, — это у вас так принято, да? Двумя пальцами…
Лаврен невесело усмехнулся:
— Закон такой у нас. Человек, может, и не верит лично, да нельзя. Почитают дедов и прадедов. В церкву по этому закону перво-наперво к батюшкиной руке, к иконам. Мы-то, староверы, липоване, у нас с этим строго.
Павлик понимающе покачал головой.
— Кто же не понимает, что там ничего нет, — Лаврен кивнул головой вверх, — еще в Библии сказано: из земли пришли, в землю и уйдем. На что уж там надеяться. Да и попы хитры. Говорили, зачем человеку в школы да институты идти, знания копить? Верь в бога — и хватит: это и есть твоя грамота. А сами своих попят рассылали по гимназиям да институтам. Сплошной обман, словом. Опиум. А кто, как не они, на войну призывали? Да кого? Всех, кроме своих детей… Вот оно как!
— Да, — сказал Павлик, — ищут дурачков… — А сам подумал: «Ну и чудак, шпарит словно лекцию!»
Лаврен вздохнул, почесал пальцем редкие свалявшиеся волосы на темени, и вдруг Павлик увидел на худой жилистой шее его грязную тесемку от нательного креста…
Кровь прилила к щекам Павлика.
— Ну пойду, — причальщик поднялся с лавки и понес свой небольшой горб по дворику мимо Ананьки, скрежетавшего пилкой по лезвию крюка, и скрылся за кустарником.
Павлик сунул голову в хатку — оттуда раздавались прерывистый храп Тамона и тихонькое сопение Игоря. Павлику было очень грустно. От нечего делать он поплелся к причалу унгаровского звена. Людей у домиков было мало — все, видно, спали. Только те, кто не уходил утром на проверку снастей, смолили лесы, прилаживали деревянные обручи к вентерям, чинили рыбацкой игличкой капроновые сети…
Хотелось развеяться. Павлик забрался с причала на фелюгу, побродил по палубе и вдруг заметил у борта лодку-каюк. Жгло полдневное солнце, и лодка спряталась в тени фелюги и раскидистой вербы, росшей у причала. В лодке спали. Один рыбак лежал в корме на стеганом одеяле, накрыв лицо картузом, второй, неловко скорчившись, положил голову на сиденье. Третий лежал в носу на красной подушке. Заложив под затылок руки, он синими глазами смотрел в небо.
Павлик встретился с ним взглядом и смутился: еще подумает, что подсматривает за ним.
Рыбак подмигнул ему одним глазом:
— Как житуха?
— Хорошо… — Павлик лег на корму фелюги. — А почему вы спите в лодке? Дома своего нет?