Поезд с грохотом мчался домой, вгрызаясь в грядущее; след его дыма – сожжение возможностей, шансов уже погашенных. С каждой стороны за каждым действием таится инертность, во всяком решении – иссушение инерцией. Страх так безустанно прицеплен к надежде, что трудно их различить.
Хелена начисто оскоблила картошку и морковку, нарубила их, ссыпала в кастрюльку. Невинная земля, из которой они оба родом.
Наполнила чайник и села рядом с Джоном. Взяла его за руку.
– Миссис Харви все еще живет по соседству? – спросил Джон.
– Да, – ответила она.
– Это ее Цыган тявкает? – спросил он.
– Да.
Она смотрела, как он вбирает эти сведения так, словно они указания, словно он спрашивал, как пройти.
От края Северного моря, что в двадцати милях, слабый гул достиг каменного уха, акустического зеркала, обращенного к морю. Мерный гуд авиамотора в двадцати милях. Предупреждение в пятнадцать драгоценных минут.
Некогда обладал он еще одной способностью, устойчивостью, которую осознал только сейчас, когда она пропала, незасекаемая, как прилив в реке; отец рассказывал ему о лодке, выглядевшей совершенно целой, когда тонула, сочась водой по всем швам. Незримо, как радиоволны и космические лучи, что проходят сквозь нас, как сейши и силы истории, что нас связывают, вылепливают наши предубеждения, сострадания, свободы, суждения; сожаленья одного поколения, переданные как надежды следующему, микробы и споры ограниченности и ожидания, которые вдыхаем мы из общественной атмосферы. Как птица, борющаяся с ветром, может выглядеть бездвижной.
В его первое воскресенье дома они поехали к Молк-Хоул. В ранней дымке меловые утесы походили на айсберги. Они понаблюдали за метелью птиц, моевки пожирали собственные вопросы, крики отзвуками раскатывались средь утесов. Джон держал Хелену за руку и ощущал печатку, что некогда принадлежала ее матери, волосинка золота, словно карандашная черта вокруг ее пальца. М – это Мара; у нее на руке теперь же М – это мама.
– Могли б сбежать, – прошептала Хелена еще перед тем, как он ушел в армию, с ним рядом в темноте.
– Куда б мы делись?[2]
Долгое молчание.
– На Сент-Килду.
Он тогда рассмеялся.
– Там мы будем бросаться в глаза, как пугала.
Даже ей стало от себя смешно, пока не возмутилась.
Ныне же Джон знал, что, смеясь, был неправ. Он жить не мог без ее неистовости ради них, вместе. Она разбудила его тогда посреди ночи: какое отношение к ним имеет воинская повинность? Теперь же, когда она подняла руку к волосам, чтоб их не сносило ветром ей в лицо, он увидел ее оголившийся загривок над свитером. Всю тайную мягкость, какую ему дозволено тронуть.
– Могли б найти где-нибудь пещеру, – замышляла она тогда в темноте, – прятали б дым от костерка, на котором стряпали, жили б одной крапивой и добычей из моря…
Нынче они вновь стояли на утесах. Он не мог понять, с чего ему так повезло, – его же оставили помирать, выпотрошенного, отброшенного.
