… Когда четыре года назад я проезжала через этот город, думала Дарья, мы возрождались. Хорошо одетая толпа прогуливались по залитому теплым весенним солнцем центральному проспекту. Мысли о наших мертвых бились у меня внутри, толпе же они были безразличны. Ей хотелось лишь жить своей жизнью, тогда много танцевали… Я с ужасом думала о грядущей войне, толпа и не подозревала об этом, ведь газеты кричали о мирной политике, пусть даже ради нее надо будет заключить союз с самим дьяволом… Пусть дьявол пошлет свой адский огонь на кого-нибудь другого, мы хотим жить мирно, и имеем на это право, потому что вытерпели больше, чем буржуазный, эгоистичный и выродившийся Запад… Пусть Запад теперь расплачивается, пусть он узнает, что жизнь означает не только с удовольствием есть, спать, заниматься любовью, что она жестока, так жестока, что словами не выразить. Мы достаточно испытали это на себе – за то, что хотели изменить мир… (И за то, несомненно, что не смогли ни построить мир действительно гуманный, ни помешать приходу тех, кто жесток…) На широком тротуаре, где высились дворцы и бронзовые укротители коней с четырех сторон украшали мост, я встречала актрис кордебалета, любовниц тех или иных влиятельных лиц; писателей, ухитрявшихся создавать вопреки цензуре прекрасные страницы, посвящавших больше времени самоцензуре, чем творчеству; инженеров, с орденами возвратившихся из концлагерей; историков – прошедших тюрьмы, – которые установили славную преемственность между Иваном Грозным, Петром Великим и социализмом, точно так же, как ранее они проводили подобную связь между Гракхом Бабефом, Парижской Коммуной, Карлом Марксом и нами… «Но, – сказал мне один толстый академик, – это действительно так, мы суммируем в себе различные исторические традиции…» Возможно, он был прав. Драматурги сочиняли пьесы об измене; один спешно переделал эпическую драму, в пятом акте разоблачался герой, являвшийся никем иным, как вражеским агентом: успех был огромен.
Они флиртовали, комментировали книги, выгуливали на поводке собачек с ухоженной шерстью. Высилась стройная колоннада Казанского собора, в темной воде каналов отражались белые облака, церковь Спаса-на-Крови (крови императора) переливалась живыми, яркими цветами, кровь расцвечивала камни… Наша группа любовалась крылатыми позолоченными львами на китайском мостике, меня расспрашивали о парижских модах, бомбардировках Мадрида, сначала о модах, потом о бомбардировках (было принято интересоваться гибнущей Испанией). Мы листали хорошо изданные книги. У меня вызвали восхищение вертикальные полуколонны розового гранита на здании службы безопасности, возведенном на месте маленького старого дворца правосудия, сожженного в 1917-м… Теперь выстроены шестнадцать этажей, а сколько кабинетов! Воистину, вот свидетельство прогресса… А соседняя тюрьма не изменилась… Со мною тягостные темы не обсуждали, то ли из вполне разумного недоверия, то ли из деликатности. Никто, казалось, не испытывал сомнений относительно будущего… Я вежливо слушала разглагольствования одного литератора: «Трагедии неотделимы от исторических свершений… Париж развлекался, когда везли на казнь робеспьеристов… Париж был прав. Подлинная, продолжительная Революция – не максимум, не гильотина, справедливая или нет, не победы одетых в лохмотья солдат, это – живой Париж, его дух любви, радость жизни и, никуда не денешься, обогащения… Я собираюсь написать роман о мадам Рекамье, какая личность!» «А мадам Ролан, – спросила я, – разве не была замечательной личностью?» «Решительно, она наводит на меня тоску. Педантичная до самого конца! К тому же, жирондистка… Жирондисты меня пугают». Этот литератор собрал коллекцию фарфора на своей вилле у залива и пригласил меня полюбоваться ей: «У меня есть необыкновенный Мейсен!» Я из вежливости согласилась, не сказав, что жирондисты, по крайней мере, не собирали коллекции фарфора… У него был живой и печальный взгляд. Меня так и подмывало спросить его: Почему вы все время лжете? Но тогда бы он запил на неделю. Он погиб на фронте, его последние репортажи производили совершенно жалкое впечатление… Ему была свойственна добродушная мягкотелость. Убитых в полях коров он оплакивал словно детей; а когда в интервью с генералом-оптимистом брал ура-патриотический тон, трескучесть его фраз резала глаза…
– Климентий, город сильно пострадал?
– Меньше, чем принято думать… Камни сохранились… Архитектура обеспечивает преемственность, не так ли? У нас прошедшей зимой умерло около миллиона – или более миллиона, кто знает? Каждый третий, а может, и каждый второй житель…
– Что ты говоришь?!
– Не пугайся, Дарья Никифоровна. Для такой страны, как наша, миллион – это всего одна стовосьмидесятая часть… А для такой войны, как эта… И вообще, разве земля не слишком перенаселена при нынешнем уровне производительных сил?
