«…Не хочу говорить тебе всего, высказать все – еще более невозможно, чем видеть и понять. Мы существуем в хаосе, и из него я выхватываю лишь второстепенные вещи и эпизоды, простые и жалкие, и они неожиданно бросают свет на все вокруг. Я – человек смиренный, лишенный величия, не способный осознать события целиком… Не сомневайся во мне, Бригитта, я хороший солдат, я исполняю свой долг ежечасно с полным сознанием, то есть совершенно бессознательно. Меня вот-вот вновь представят к награде, это дало бы мне право на отпуск вне очереди, и я смог бы увидеть тебя. А, кроме того, вернуться на службу уже ефрейтором. Я к этому не стремлюсь, не хочу нести ответственность, но вправе ли перекладывать ее на других? Если мне прикажут, я повинуюсь. Мое тело и воля повинуются, ум же остается свободным и противится. Что я могу сделать? Я бы дал себя расстрелять, если бы не было тебя. Ты – моя связь с живым миром, ради которого надо жить. И те, кто выживет, задумаются о том, чего не следует даже начинать, что нужно вырвать из человека с корнем. Моя жизнь полна угрызений и тревоги, ибо я даже в мыслях боюсь предать дело нашего народа, боюсь предать и некий вселенский принцип, лишь частью которого является наш народ. Подлинная, непростительная война, быть может, – это война между народом и всем миром, его родиной…»
«…Нужно ли было вызывать на землю силы преисподней, делать то, что мы творим? Я не имею права ставить себя выше кого бы то ни было, будь то евреи или М., желающий смерти евреям. Я уверен лишь в том, что за это преступление ответственны все. Мы живем в эпоху великой несправедливости, от нее страдают все народы, и мы же положили ей начало, это замкнутый круг. Не знаю, страдали ли мы от Версальского договора, но уверен, что теперь мир страдает гораздо больше, и первый толчок к бедствиям дали мы: падите на наши головы! Если беспримерная энергия, с которой мы пытаемся в центре Европы повторить завоевания Саргона и Рамзеса, была затрачена на то, чтобы выковать новую страну, справедливую, гордую, служащую всему человечеству, какую бы высшую победу мы одержали? Вся несправедливость была бы отброшена за границы нового мира, и какие границы устояли бы перед новым, лучшим человеком?»
«…Сейчас же мир против нас, и мы одиноки. Я задаюсь вопросом, не был ли Провидец, в которого уверовали столько отчаявшихся в надежде обрести опору, не был ли он безумцем. Сколько бы крови мы ни пролили, нашей, чужой – ибо кровь у людей одна, – мы не дойдем ни до Нью-Йорка, ни до Тобольска, ни до Сан-Франциско, ни до Багдада, а без этого не добьемся ни победы, ни мира, ни гордости (для тех, кого гордость умиротворяет), ни прощения. Наши несчастные армии отступают с боями, наши несчастные мертвецы остаются единственными оккупантами завоеванных земель, деля братскую могилу с мертвыми других народов. Провидец должен был это предвидеть, Провидец был слеп! Смерть и разрушение, которые мы сеем, оборачиваются против нас и поглотят нас. Не следовало идти за Провидцем! Надо было сохранить разум, но могли ли мы не пойти за ним? Я мог бы оказаться в Дахау, я думал об этом. Принес бы я там больше пользы? – вот каким вопросом я задавался. Теперь я понимаю, что так было бы вернее, честнее. Но мог ли я тогда знать то, что знаю теперь? Среди нас немало людей, спящих наяву, но они почти все в глубине души хотя бы смутно начинают ощущать то, о чем я тебе пишу. Мы все осуждены. Мы осуждаем себя сами…»
«…Убийство другого убивает меня. Тот, кто убивает, может не подозревать об этом, но на самом деле он убивает самого себя. Опьянение некоторых бойцов и еще более – палачей, которые в тысячу раз гнуснее их, – опьянение самоубийством…»
