«…Мы отступаем через сожженные деревни. Земля, словно убитая. В погребах еще живут люди, они боятся нас, прячут изнасилованных женщин и все-таки порой просят у нас есть; а существа, которые когда-то были женщинами, продают себя. З. сказал, что их следовало бы прикончить из жалости, а сам дал им хлеб… Хлеб упал в грязь, они подобрали его. Мы превратили эту страну в пустыню, может, всё и не так, но ничего иного я не видел. М. объяснил стратегию отступления. Он единственный, кто думает и говорит, он утверждает, что теперь нам предстоит сражаться с Америкой, а цели фюрера в России достигнуты… Как сражаться с Америкой? – спросил я. Он считает, что существуют тайные армии, научные разработки. Рассуждает о стратосфере, не зная, что это такое, как об огромном магическом пространстве, где будет действовать самое разрушительное оружие. Он упрямый, храбрый, под благородной формы лбом ум у него какой-то незавершенный. Ничто его не волнует. Фюрер знает, что делает, наши поражения – гениальные ходы. М. известно, что я “усомнился”, и он как-то сказал мне: “Надеюсь, что ты погибнешь за родину, потому что я тебя уважаю”».
«…Однажды мой танк проехал по живым людям. Они прятались под снегом, быть может, подстерегали нас, машина накренилась на ходу, они пищали как раздавленные мыши. На гусеницы налипла окровавленная плоть, по снегу за нами тянулся красный след. Мне пришлось смотреть на все это, потому что был мой черед вести наблюдение. Я видел, как наши приканчивали раненых, так как не было носилок. Главное, чтобы они не могли никому рассказать о передвижении наших частей. Так, по крайней мере, рассудил М., чтобы оправдать суровые, но мудрые приказы. Война, сказал он, поднимает человека выше всего человеческого. “А ты бы хотел такой смерти для себя?” – спросил я. Он ответил: “Почему бы нет? Это лучше, чем попасть в руки евреев и их прихвостней…” И он искренен. Я уважаю его и, наверно, ненавижу. Я видел выстроенных в ряд пленных, которых фельдфебель расстрелял одного за другим за то, что они отказывались выдать расположение противника, которое не могли знать. Некоторые падали на колени и начинали сочинять. М. сказал с усмешкой: “Этих врунов ликвидируют позднее…” И напомнил, что русские не подписали Женевскую конвенцию о военнопленных, значит, тем хуже для них. А наши пленные? У М. на все есть ответ: “Трусов мне не жаль, жалко только неудачников, а к ним следует относиться согласно естественному закону: горе побежденным! Сильные расы могут победить, лишь следуя естественным законам”. Он логичен, М. – как параноик.»
«…Мы стреляли в упор, с сорока метров, по маленькой танкетке, у которой заглох мотор. В этой жалкой жестянке находилось три человека, один из них махал куском грязно-белой ткани. Унтер был вне себя, потому что как раз перед этим мы испытали ужасный страх, один из тех непреодолимых приступов паники, которые время от времени испытывают самые лучшие солдаты и которые бьют по нервам, точно электрический ток. Г. кричал: “Они сдаются, паршивые собаки! Трусливые собаки!” Он не слушал меня, был словно одержимый; а вообще-то это добрый, совестливый парень, садовник-декоратор по профессии. Он скомандовал открыть огонь, и мы смотрели, как горит эта машина, как рвутся припасы, я видел, как горел светловолосый юноша лет двадцати, до пояса высунувшийся из башни. Я говорил себе: смотри, что ты творишь, ты должен глядеть, не моргая, ты не имеешь права закрыть глаза. Я видел, как пламя охватило светлые волосы, как молодое лицо скорчилось, словно бумажная маска, брошенная в огонь. И сказал себе: Когда я буду убит, я хочу, чтобы моя чистая Бригитта встретила этого молодого человека, – который воскреснет, – и любила его, потому что любит меня.»
«…Я думал о том, что для человека не существует естественных законов, его естественные законы – законы человеческие. Тигр и термит следуют своей природе; мы должны следовать своей, божественной, значит думающей, значит милосердной…»
