И я плачу́. Так многократно, что и не сосчитать.
Сегодня хороший день. Я пишу в дневнике ручкой, и это намного удобнее, чем восковым мелком. Доктора считают, что мелком себя не заколешь. Но, как я уже сказала, сегодня хороший день, и мне дали ручку.
Мой здешний врач, доктор Ким, говорит, что неплохо бы изложить свои мысли на бумаге, это поможет мне переварить события апреля прошлого года. Я в этом ничего не понимаю, но писать люблю, вот и веду дневник.
Доктор Ким также любит обсудить записи в моем старом дневнике, который остался на вокзале. Он заходит с толстой папкой, на которой написано «Дело № 92–10945», и говорит:
– Доброе утро, Кора, как дела?
А я отвечаю:
– Хотите сказать «доброе утро, Номер девяносто два сто девять сорок пять»?
Доктор Ким смеется:
– Я предпочитаю имя Кора.
Это у нас такой ритуал. Так мы говорим буквально перед каждым сеансом. Я не особенно люблю вспоминать о том, что писала в дневнике. Представьте, что вам нужно высказать вслух и обсудить любую тайную мысль, которая возникла в голове. Полный мрак.
Рука уже действует лучше, и глаз я не потеряла. Лицо зажило, но остались шрамы. На прошлой неделе Кендалл, навещая меня, заявила, что беспокоиться не о чем: мол, со шрамами я выгляжу даже интересно, а когда вырасту, то смогу рассказывать об их происхождении любые истории, какие взбредут в голову. Поэтому теперь, встречая в нашей психушке новичка, я говорю, что попала в автомобильную аварию, или неудачно прыгнула с парашютом, или меня подрал медведь. Но если действительно хочу пообщаться, то рассказываю правду.
Иногда мне трудно вспомнить, что именно произошло той ночью. Было холодно, но я почти не мерзла, только немного волновалась. Меня пугала именно темнота. Я думала, Джозеф придет и заберет меня из Питча и мы туда больше никогда не вернемся.
Помню, повредила руку. Было очень больно. Джордин толкнула меня на рельсы, после того как я схватила ее за лямку ранца. Я жутко устала от ее издевательств, дразнилок и уловок. Вдобавок она меня разозлила, сказав, что Джозеф ненастоящий. Что все это было одной большой шуткой. И тогда мы что-то услышали. Шаги, а может, просто шум ветра.
Я надеялась, что это Джозеф идет за мной, как и обещал. Огляделась, но не увидела его. Джордин и Вайолет убежали, а я заметила на земле у ног нож. Его, должно быть, уронила Джордин. На секунду мне захотелось ее найти и ткнуть ножом, так я ее ненавидела.
Потом я кого-то заметила в высокой траве. Подумала, это Джозеф, но позже мне сказали, что я ошиблась. Что там был Гейб Шеннон, который участвовал в розыгрыше. А ведь он мне нравился когда-то. Самой не верится. Но в ту минуту я думала, что это Джозеф, и боялась, как бы он не ушел без меня. Я бы не вынесла, если бы после стольких писем и обещаний Уизер ушел, бросил меня и больше не вернулся. И что хуже всего, мне было страшно, как бы вместо меня он не забрал Джордин.
Я попыталась последовать за ним, но он убежал, и тогда я подумала, что все уже неважно. Мне суждено навсегда застрять здесь, в богом забытом Питче. Наш обмен сообщениями ничего не значил. И письма Джозефа ничего не значили. Он никогда меня не любил.
Дальше началось непонятное: я как будто вылетела из тела, совершенно оцепеневшего. Словно поднялась над собой. Со мной такое бывает, когда жизнь слишком усложняется и теряет смысл.
Мое тело взяло нож и вонзило себе в живот. Боль была ужасной, кровь хлестала, но тело не умирало. Я все еще была здесь, на этом свете. Колоть себя тело больше не смогло и молилось, чтобы меня переехал поезд, но поезда не было. Тогда оно принялось биться лицом и головой о рельсы и шпалы, надеясь, что мир погрузится во тьму. А сама я наблюдала за всем этим сверху.
Доктор Ким называет такой процесс деперсонализацией, но я считаю, что это самое настоящее безумие.
В психиатрическую больницу я в первый раз попала после того, как попыталась сорвать швы. Меня отправили в Грейлинг, и я пробыла там около месяца. Одна девочка, которую я встретила на этаже, сказала, что большинство пациентов выгоняют через несколько дней, и у меня, должно быть, здорово крыша поехала, раз я задержалась так надолго.
Во второй раз пришлось ехать в больницу в Де-Мойне, потому что свободных коек больше нигде не оказалось. Мама тогда ужасно разозлилась. То кричала на доктора, то умоляла отыскать клинику поближе к дому. Врач заявил, что ничего не поделаешь, с койками сложно и пациенты должны ехать туда, где есть места.
Из Де-Мойна меня выписали, сказав, что я достаточно здорова и могу ехать домой. Дома я пробыла около недели, хотя мало что помню об этом. Однажды посреди ночи мама обнаружила, что я в полной темноте стою на столе, прижавшись ухом к вентиляционному отверстию, и разговариваю с кем-то, хотя в комнате никого не было.
