Томас хватает Довера за рукав и приподнимается, но гладкая ткань пуховика выскальзывает из пальцев, и он, кувыркнувшись, вновь падает на рельсы.
Второй удар спиной о металл выбивает из легких весь воздух, и Томас на мгновение даже глохнет. Он изо всех сил пытается сесть, но пальто зацепилось за ржавый железнодорожный костыль. Томас с мольбой смотрит на учителя и вдруг пугается, что тот просто позволит поезду раздавить его. Просто возьмет и уйдет. Но тот внезапно появляется перед глазами и склоняется над ним с искаженным от истошного крика лицом.
– Вставайте! – вопит он, но визг поезда заглушает его голос. – Вставайте же! – Довер хватает Томаса за ноги и пытается стащить с рельсов, но тот безнадежно запутался в пальто. – Пожалуйста. – Довер косится направо на приближающийся паровоз. – Пожалуйста, вставайте! – Он выпрямляется и отчаянно машет руками над головой, пытаясь привлечь внимание машиниста. Но громада продолжает неуклонно надвигаться на них.
Томас снова пытается выпрямиться, но пальто прижимает его к рельсам, словно бабочку ко дну коробки. Довер перешагивает через рельсы и наклоняется, пытаясь расстегнуть молнию на пальто Томаса. Пальцы немеют от холода, а молнию заело.
– Пожалуйста, о боже, пожалуйста, – бормочет Довер, пытаясь высвободить старика из рукавов и стянуть пальто через голову.
Мир вокруг чернеет, и Томасу кажется, что руки отрываются от тела. В ушах стоит оглушительный рев. Томас всегда думал, что перед смертью его накроет ужасом. Что конец будет едва ли не самым тяжелым испытанием, с которым он столкнется. Но теперь знает, что есть вещи и похуже. Потеря Бетси, разлука с Тесс, недавние события с Джордин – вот что гораздо тяжелее. Причем тяжелее по-разному. Он не может оставить близких, только не сейчас – в момент, когда они нуждаются в нем больше всего.
А умереть было бы вовсе не так уж плохо, думает он, и не так уж страшно. Может, тогда Донни вернется домой. Или даже Рэнди приедет, чтобы позаботиться о Джордин и Тесс, и примет бразды правления баром. Вот бы увидеть. Томас устал, очень устал. Он чувствует, как Довер в последний раз дергает его, и тут поезд настойчиво сообщает о своем прибытии, наполняя уши Томаса низким, каким-то пьянящим и одновременно успокаивающим гулом.
Я пыталась отменить ночевку. Не хочу ее. Испробовала все, даже сказала маме, что заболела. Но мама заявила, что я слишком часто пользуюсь этим предлогом. И заявила: радоваться надо, что в моей жизни снова появились интерес и оживление. Если бы она только знала!
Вайолет и Джордин скоро придут. Меня тошнит от того, что придется провести с ними несколько часов, и не верится, что я впервые увижусь с Джозефом в их присутствии. Мне тревожно. И страшно. А если он не появится, решит не приходить? А если все же придет, но не заберет меня?
Нам с Максом пришлось провести в комнате ожидания еще одну ночь, но к тому времени мы оба так устали, что могли бы заснуть и стоя. Как только доктор Гидеон выпишет Вайолет, мы все вернемся домой. Сидя на диване рядом со мной, сын просматривает сообщения и звонки на своем мобильном, а я мысленно пытаюсь прикинуть, сколько может оставаться на моем практически нулевом счету.
– Мама… – Макс поворачивает ко мне болезненно-бледное лицо, на котором выделяются широко распахнутые глаза.
– Что? – выдыхаю я, и он протягивает мне свой телефон. Я беру и вижу на экране несколько текстовых сообщений от разных ребят. Знакомы мне только имена Никки и Клинта.
– О боже, – шепчу я и сую телефон назад сыну в руки.
– Что же это такое творится? – спрашивает Макс растерянно, словно маленький мальчик.
– Не знаю, – пожимаю я плечами, а потом притягиваю его к себе, и впервые за очень долгое время сын не отстраняется.
Никки: Слыхали? Кто-то попал под поезд на заброшенном вокзале.
Макс: А известно, кто именно?
Клинт: Вроде бы тот старикан, хозяин бара «У Петита».
Макс: Дедушка Джордин? А что произошло-то?
Клинт: Говорят, Довер толкнул его прямо под паровоз.
Райан: Что за лажа. Доверу-то это зачем?
Клинт: Так Джордин ляпнула в полиции, будто Довер и есть тот маньяк, что порезал девчонку в депо.
Никки: Ужас какой. И чего, дед погиб?
Райан: Вроде да.
Клинт: А я слышал, что жив.
