Судя по всему, народ тут не просто отдыхал между сменами, а жил. Денег у многих не хватало и на маленький каменный мешок-соту, называемый почему-то квартирой.
Рядом со спальней стояла кухня — огромный котел с электрическим подогревом, булькающий и шипящий, окутанный зловонным паром. А рядом копошились несколько поваров. Один постоянно бросал внутрь куски сырой рыбы, чуть ли не лопатой, второй с усилием размешивал стальным прутом, а третий за мелкую монету накладывал желающим осклизлую неаппетитную массу по тарелкам.
Уловив запах, я невольно передернул плечами и поторопился уйти. Но мельком заметил и тех, кто наблюдал за процессом приготовления хрючева с вожделением и жадностью. Из-за металлических ящиков выглядывала пара мальчишек, чрезвычайно худых, смахивающих на скелеты и абсолютно седых. С огромными зрачками, слезящимися от яркого света глазами, белой до прозрачности кожей, не знавшей ультрафиолета, и кровоточащими деснами, редкими зубами. Оба одеты в какое-то рубище, чумазые, запуганные.
Бледные. Абсолютная нищета, коих и за людей никто не держит.
И преодолев несколько ярдов, я увидел темную нору, с сидящими у входа бедняками. Пожилая женщина без пальцев на ногах и с лицом в гнойных язвах просила милостыню. Рядом девочка лет десяти-двенадцати на вид раскладывала на камнях поделки из камней, проволоки и цветного тряпья — на продажу.
Один из работяг, шедший мимо, запнулся, по виду подвыпивший бригадир, остановился и швырнул в темноту тоннеля кусок подгнившей рыбы. Там раздался многоголосый вой, шум грандиозной потасовки.
— Проклятые нахлебники, — хохотнул мужчина. — Хоть позабавлюсь… Что?..
Бригадир заметил, что я замедлился и наблюдаю. Скорчил угрожающую мину, сжал кулаки.
— Они люди, — заметил я.
— Вырожденцы! — фыркнул мерзавец. — Никакого от них проку. Ничего не умеют, мозгов совсем нет. И слабые, к работе не годны, слепнут на свету, человеческую речь забыли. Жрут падаль, плодятся и дохнут.
Я хотел сказать о том, что поставь любого в такие условия, никто долго не протянет. Но что-то в словах ублюдка было.
Бледные действительно не умели и не могли работать, лишь просили подаяние, собирали мусор. И жили везде, где наличествовали кислород, тепло и пресная вода. Но чаще в глубоких шахтах, заброшенных гротах и тоннелях, технических ходах. Несчастные, коих жизнь выбросила в пропасть по тем или иным причинам. Или из-за того, что города не могли обеспечивать комфортные условия неуклонно растущей человеческой популяции. А так как нищие еще и размножались, то в каждом из городов возникали целые общины и кластеры из них — слабых от недостатка пищи и отсутствия обязательных ежемесячных доз ультрафиолета, глупых из-за того, что новорожденных бродяг никто не учил. Даже навредить никому не способны в силу физической ущербности. Лишь накинувшись стаей, могли задавить какого-нибудь пьянчугу.
Не знаю, как бы я поступил, если б стал бледным. Наверное, покончил жизнь самоубийством. Лучше подохнуть. Но мы смелые, пока не прижало. А как включается инстинкт самосохранения, смириться не можем. Да и вообще в мозгах у людей засела странная абсурдная вера в собственное бессмертие.
Смерив меня злобным взглядом, бригадир ушел прочь. А я так и не нашелся, что ответить и чем возразить. Да, видел, как существуют бледные и до этого, но каждый раз отвратительная картина уязвляла душу, вгоняла в ступор.
В конце концов, я кинул монетку пожилой нищенке, поежился от ощущения множества голодных испуганных взглядов из темноты хода, отвернулся и побрел дальше вдоль одноколейки.
Спасти всех невозможно. Счастья для каждого достичь тоже… А жаль.
И сие лишь преддверие Промышленного. Тут располагались мелкие мастерские и производства. Настоящий ад творится ниже, в доках и литейных. Люди там дохнут как планктон без воздуха и света.
Поймав себя на мысли, что начал рефлексировать как какой-нибудь прекраснодушный сынок дворянина, готовящийся к поступлению в Семинарию, я фыркнул и ускорил шаг. И через четверть часа пути, свернул в один из боковых ходов, узкий и извилистый, наполненный густым сумраком и еще более густым лязгом механизмов, вскоре достиг искомого места.
«Мастерская» — гласила очевидное потрепанная вывеска перед почерневшим от времени и сырости громадным люком. Люком, расположенным почти в конце бесконечной вереницы таких же. Но в отличие от прочих, полуоткрытых или распахнутых настежь, этот наглухо задраен.
Я постоял перед вратами, задумчиво осматриваясь. Подметил ржавые петли, отсутствие следов тележек, толстый слой сора у порога. С сомнением поглядел на главный тоннель, бросил взгляд обратно — там клубилась тьма, слышался перестук капель, тянуло затхлостью. Тупик или какой-то очередной технический ход.
Неужто опасения оправдались, и Старик ошибся?.. Или ячейка экстремистов быстренько свернула деятельность, опасаясь облав и преследования, замели следы?..
