Наконец однажды утром Кристофер просто зашел на кухню и попросил отца приготовить яичницу. Ни с того ни с сего. Мишель был вне себя от радости и потому только через несколько часов осознал, что голос сына изменился. Не начал ломаться естественным для подростка образом – для этого Кристофер был еще маловат. Даже не понизился, но стал каким-то глухим. В нем различалось эхо, словно бы мальчик говорил откуда-то из глубины собственного тела. Как будто настоящий Кристофер оказался заточен в собственных внутренностях.
Он перестал появляться в ресторане. А в те немногие разы, когда его присутствие категорически требовалось, старательно избегал кухни. От увлеченности поварским делом не осталось и следа. Его больше не интересовали тонкости приготовления и применения масла и крема, дегустация и перемешивание. И Мишель опасался, что его мечта о сыне-преемнике умерла вместе с женой.
Подлинное выздоровление началось лишь после их переезда в Бостон. Клоду, отцу Софии и двоюродному брату Мишеля, потребовался шеф-повар для его ресторана «Корниш» в Бэк-Бэе. Уставший от жизни в месте, где буквально каждая мелочь напоминала о покойной жене, Мишель ухватился за возможность. Кристофер проникся Америкой, едва лишь сойдя с трапа в бостонском аэропорту Логан. Английский он выучил с ошеломительной скоростью. У него снова изменился голос, на этот раз прорезался натуральный басок. Вернулся и интерес к готовке. Он только и ходил что в бейсболке «Бостон Селтикс» с лепреконом. Парень заново себя обрел. В чем, собственно, и заключается сущность Америки.
И все же время от времени отец замечал в нем ту боль, что навлекла на него двухмесячную немоту. Сын крайне болезненно воспринимал неприятие окружающими. Совершеннейшая мелочь, вроде невнимания друга или равнодушного ответа девушки, могла ввергнуть Кристофера в многодневную хандру. Большей же частью, впрочем, он был жизнерадостным счастливым подростком, что и видели все вокруг. Заняв у Клода деньги на первый взнос, Мишель вступил во владение «Эмерсонским грилем» – так и возродился «Папильон». Французская кухня, самую малость приправленная ливанской, как и в отцовском ресторане. Сын начал там работать, сначала уборщиком посуды, затем официантом, иногда помогал на кухне. Совсем недавно Мишель просвещал его в таинствах соусов. Вероятность его работы с отцом после окончания колледжа снова становилась реальной.
И вот теперь это. Еще один удар. Оправиться от которого будет нелегко, вне зависимости от быстроты и полноты реабилитации. В комнате для допросов Мишель уже заметил признаки возвращения прежнего сломленного мальчика. Он задумался, какой голос у сына теперь – может, снова глухой и отдающийся эхом, а может, на этот раз его увлекло в такую глубокую бездну, что его и вовсе не будет слышно.
Явилась Элис. Сперва вид любовницы за задней дверью ошарашил его и привел в ярость, но затем она продемонстрировала перепачканную кровью и грязью руку.
– Что случилось? – осведомился Мишель, впуская ее в дом.
Она махнула в сторону заднего дворика:
– Инцидент с забором.
Вопреки обстоятельствам, его губы невольно дернулись в недоверчивой улыбке. Ну что за женщина!
Мишель отвел Элис к раковине, включил горячую воду и протянул ей ворох бумажных полотенец. В ближайшем выдвижном ящике хранилась аптечка. За три десятилетия на суматошных кухнях он в совершенстве овладел искусством наложения повязок, и сейчас без излишней суеты усадил женщину за кухонный стол и принялся за дело. Несмотря на обилие крови, порез оказался не таким уж и страшным. Мишель смазал рану антибиотиком и замотал бинтом. Все-таки приятно было находиться так близко к ней, прикасаться к ней.
Пока он трудился, завязался разговор.
– Скажи мне, что это неправда, что Кристофера задержали!
– Якобы в качестве свидетеля. Но они считают, будто это его рук дело.
– Полнейшее безумие!
– Что я и пытался им втолковать.
– Я сама только из полицейского участка. Прямо сейчас копы допрашивают Ханну и Джека.
– Вот они-то все и прояснят.
– Но что говорит Кристофер по поводу того, что произошло?
– Они собрались в том доме. Для них это было привычным времяпрепровождением. Та девушка, Иден, жила там. Джек и Ханна ушли около двенадцати, Кристофер позже. До сегодняшнего дня они даже и не знали, что с ней что-то случилось.
– Мне кажется, Мишель, что это неправда. Я видела Ханну в четыре утра, и она была сама не своя. Я хочу сказать, даже для нее поведение было необычным. И Селия тоже говорит, что Джек вел себя странно, когда явился утром домой.
– С Кристофером та же история. Когда он пришел домой… Таким я его прежде не видел.
Какое-то время мужчина молча бинтовал руку Элис, затем произнес:
– У него на шее были царапины.
– Что за царапины?
– От ногтей.
– Копы их видели?
– Да, заметили. Он сказал, наверно, просто расчесал.
– И ты ему веришь?
Мишель закончил перевязку и посмотрел любовнице в глаза. В ее взгляде не отражалось ни подозрения, ни сомнения. Она просто ожидала его ответа.
– Он ни за что не мог обидеть эту девушку, Элис. Просто… не мог. Ты же веришь в это, да?
– Конечно, верю!
