Заснуть ночью ему не удалось. Он выключил мобильник, более не в силах сносить изливающиеся на сына потоки ненависти. Его подмывало позвонить Элис с выданного адвокатом телефона, попросить ее вернуться, но то был безумный риск. К рассвету Мишель впал в прострацию. Время более не существовало. Как и он сам. Только Кристофер, запертый в камере.
Теперь ему казалось нелепым, что когда-то он молился о помощи. До смерти Марьям Мишель по-настоящему верил в Бога, и вера его была безусловной и незыблемой – во всяком случае, так ему представлялось. Она зародилась у него в детстве в Бейруте, где он несколько раз в неделю посещал собор Святого Георгия. С этим внушительным храмом были связаны даже одни из первых его воспоминаний. Суровые святые на стене, запах ладана и разносящееся с хоров пение. Бог всегда там присутствовал – в низком убаюкивающем гуле, нестихающем ветерке.
Но потом заболела Марьям, и, когда Мишель молил о милосердии, Господь явил свой истинный лик. Сразу же после смерти жены он покинул больницу Сальпетриер, прошел по Саду растений и спустился к Сене. Какой-то оборванец-наркоман принялся втюхивать ему украденные цветы. Мишель потянулся было за бумажником, но вдруг вспомнил, что жена умерла. Решив, что над ним насмехаются, незадачливый торговец разразился проклятьями. Лицо его преобразилось в нечто совершенно ужасное. Налитые кровью глаза и желтоватые острые зубы, распухшие губищи и приплюснутый нос. Всклоченная серая борода, немытая огрубевшая кожа. И Мишель внезапно понял, что это и есть подлинный лик Бога. Который проклинает и несет лишь смерть. Он внушает тебе веру в милосердие и надежду. А потом бросает твою жену заходиться криками в бреду и боли, способную видеть лишь сальные стены бездны, в которую она падала и падала. Под конец кожа ее превратилась в ломкий пергамент, тисненный каллиграфией костей. И с того самого момента утешительное присутствие навсегда исчезло из жизни Мишеля. Не осталось больше нежного ветерка. Только он и его сын, которого Бог защитит не больше, чем он защитил Марьям. Отныне только Мишелю защищать сына.
Перед полуднем наконец-то позвонил Кантор, удрученный и взвинченный.
– В чем дело? – набросился Мишель. – Я же ждал!
– Уж простите, но притащить сына Оливера Пэрриша посреди ночи никак не получалось. – Он вздохнул. – В общем, желаемого результата мы не достигли. Ханна и Джек все отрицают. Изнасилование, обвинение, драку Иден и Джека.
– Но это и так было понятно, что будут отрицать.
– Да, вот только им это удалось весьма убедительно. Они явно пели по одним нотам.
– Значит, полиция поверила им.
– Именно такое у меня сложилось впечатление.
– И что в итоге мы имеем?
– Ничего хорошего. Ситуация сводится к взаимным обвинениям, вот только один говорит гораздо громче другого. И слова более горластого подтверждаются свидетелем. Ах, даже двумя. Отец Ханны тоже дал показания: клянется, что с полуночи до утра Джек его дома не покидал.
Отец Ханны. Муж его любовницы.
– Кристофер не совершал этого, – заявил Мишель.
– Разумеется, мы на этом стоим. В данный момент я направляюсь в суд с ходатайством об освобождении вашего сына. Но обольщаться не стоит.
– Послушайте, я вот уже два дня как про хорошие новости забыл.
Повисла зловещая пауза.
– Экспертизы еще не завершены, однако предварительные результаты не обнадеживают тоже. Копы очень дотошны. И эти ссадины на шее Кристофера не в нашу пользу. Мишель, думаю, вам нужно подготовиться к тому, что вашему сыну предъявят обвинение в убийстве.
После окончания разговора Мишель какое-то время абсолютно неподвижно сидел на диване. Словно бы потяжелел сам воздух, обрушившись на него километрами своей толщи. Наконец, он поднялся, подошел к окну и выглянул на улицу через тюль. Репортеры по-прежнему несли дежурство. Мужчина подумал, что произойдет, если выйти к ним и рассказать о показаниях Кристофера против Джека Пэрриша. Но, разумеется, он не выйдет и не расскажет. Будет вести себя как велено. По крайней мере, пока обстоятельства не вынудят его что-то предпринять.
А потом он собрался с духом и просмотрел напоследок свой телефон – и обнаружил сообщение от Элис. Она что-то узнала. Мишель позвонил ей с нового и оставил голосовое послание. И снова стал ждать.
– Как Кристофер? – спросила женщина первым делом, когда вновь вышла на связь.
– Все еще в камере.
– Мне так жаль, Мишель.
– Джек изнасиловал ее. Напал на нее и заставил всех молчать об этом. А потом вернулся и…
– Именно это я и поняла.
– Что-что?
– Сегодня утром я кое-что видела в телефоне Ханны. Джек принуждал ее соврать. Одному богу известно, какой туфты он ей наговорил. А перед рассветом я застукала Оливера и Джеффа вместе, за серьезным разговором. После которого Джефф принялся возиться с записью с нашей камеры слежения. А несколько минут назад ко мне наведывалась Селия. Поливала грязью Кристофера, удостоверялась, что я следую курсу партии. Они всех задействовали. Ханну, Джеффа, копов, своих друзей. И подобное уже случалось.
– О чем ты?
– Лекси Лириано. Помнишь такую?
– Да, из бостонских ребят.
