–Невоспитанный, дикий зверь!!!– кричала она, – Его нельзя отпускать на волю! Только на цепи, в наморднике и в клетке! Людоед настоящий, посмотрите, что натворил!
Лидия так и прыснула, уж очень потешная была сцена.
–Не переживайте. Я вам сегодня же эти пятна выведу, – успокаивала Таня Олимпиаду, – мои мальчишки иногда пострашнее приходят. Если хозяйственное мыло не поможет, то керосином почистим.
–Да Вы с ума сошли! Это шёлк! – визгнула Олимпиада, – Замачивайте в керосин что хотите, а мне химчистка поможет. Лида, достань мой чемодан коричневый «Луи Витон», мне переодеться надо.
Лидия открыла багажник машины:
–Который из трёх? – спросила она подругу.
–Тот, что на колёсах, – подходя, ответила Олимпиада. Она извлекла из чемодана лёгкое платье и с досадой заметила, – а туфли только на выброс. Достань теперь полосатую сумку.
Лидия выполнила и эту просьбу.
–Ради Бога, не сердитесь на Шнурка, – просила Таня, – он сейчас каждому мгновению радуется. Если бы вы знали, с чего началась его жизнь… Мои ребята нашли щенка на обочине дороги, совсем крошечного, не больше котёнка. Глазки ещё не открылись, вероятно, от рождения ему было всего пару дней. Как он мог там оказаться? Неужели у кого-то поднялась рука просто выбросить бедное существо? Он не дышал, дети подумали, что умер. Принесли Шнурка домой, положили в коробочку от конфет «Рафаэлло», решили похоронить. А наша кошка Марго взяла его за шиворот, вытащила из коробки и стала вылизывать. Представляете, как мы удивились, когда через несколько минут, он задышал. А Маргоша улеглась так, чтобы он смог сосок найти. У неё тогда молоко было. Котята уже подросли, питались, так сказать, по-взрослому, и кошка взяла себе нового подопечного. Шнурок очень долго выкарабкивался, между жизнью и смертью был не меньше недели. Марго всё это время самоотверженно за него боролась, согревала своим теплом, кормила, вылизывала. А мы устроили им укромное местечко и кормили кошку прямо там, чтобы она не отходила от щенка. Он долго оставался крошечным и тоненьким, как шнурок, так ребята его и назвали.
А вот когда он почувствовал, что такое жизнь, нам всем мало не показалось. Это просто вечный реактивный двигатель какой-то. Дома всё вверх дном, в саду как будто смерч прошёл. Ни секунды покоя, не поверите, за своей приёмной мамочкой на деревья забирался. Маргошу измучил играми до полуобморочного состояния, она от него только на чердаке могла убежище найти.
Пришлось на цепь привязывать, хотя бы на ночь. Он страшно обижался поначалу, сейчас уже привык. А Вас, Олимпиада Аркадьевна, он так приветствовал. Это я виновата, отвлеклась, не успела перехватить, ведь знаю, как Шнурок всем рад. Простите его!
Олимпиада с нескрываемым раздражением сказала:
–По-моему, вы придумали для себя глупую сказочку про собаку, которая и думает, и чувствует, как человек. Это же невозможно, милочка! Какая ещё радость? У животных могут быть только инстинкты.
–Вы так говорите, потому, что устали и расстроены. Но если бы вы побыли у нас подольше, то увидели бы, как Шнурок просто заряжает всех своей энергией!
–Нет уж, увольте! Вечер уже, а нам ещё возвращаться в Псков, в гостиницу, так что пойдёмте искать то, что нам нужно, – Олимпиада, переодевшись в машине, направилась, было, к калитке, но посмотрев за забор, где буйно зеленела крапива в человеческий рост, идти первая не решилась.
Таня, ловко орудуя граблями, прижимала жгучую траву к земле в сторону от тропинки, что бы делегация смогла подойти к дому Светланы в полном составе.
Замок поддался сразу, дверь отворилась тихо, хотя её давно не открывали.
–Мы присматриваем за домом, – сказала Таня, – муж весной крышу чинил, да крыльцо. Знаете, дом без людей так быстро превращается в развалину, просто мистика.
Дом и вправду выглядел старше своих обитаемых домов-близнецов, стоявших по соседству, хотя все они были построены в один год.
Когда-то, ещё совсем недавно, глаза-окна этого дома встречали тёплым светом всех: и спешащих к нему, и проходящих мимо. Запах пирогов и уюта, казалось, не выветрится из этих стен никогда. Тропинка, ведущая от калитки к крыльцу, вымощенная плоским, гладким известняком, зазывала по ней пройтись, да не просто так, а босиком, чтобы ощутить приятную шероховатость каменной мозаики. Когда его покинули хозяева, дом сначала грустил, вздыхал, смотрел на улицу потухшими глазами, плакал осенью вместе с дождём, коченел зимой с нетопленной печкой, а весне уже не обрадовался. Он просто устал ждать, и больше не было сил смотреть на заросшую тропинку, ожидая возвращения хозяев. Дом как будто стал ниже, осунулся, нахлобучил поглубже покатую крышу, и, кажется, уснул.
Трёх женщин он встретил безразлично, безмолвно. Странно, но не скрипнули ни двери, ни половицы. На веранде, на широком подоконнике стояли глиняные горшки с высохшими цветами. Затхлый воздух не спешил убираться в распахнутую дверь, он окутал вошедших невидимым облаком, отчего тем поскорее захотелось снова выбраться на улицу, в лето.
