Что может быть привлекательнее молодости, красоты и чувства собственного превосходства? Только приятное ощущение тайны, увлекательные игры с тёмными силами, головокружительный взлёт над Миром и его обывателями с их приземленными проблемами и мелочными нуждами. Но что делать, когда великие тайны оборачиваются унизительным обманом, тёмные силы становятся ночным кошмаром, а взлёт превращается в стремительное падение? Найдутся ли силы побороть собственную гордыню, признать поражение и, собрав волю в кулак, исправить ошибки ценой своей жизни? Не такая уж большая цена, если на кону - судьбы двух братских народов, которым ты волей или неволей подписала смертный приговор...
Лошади утопали в снегу, продвигаясь вперёд с поистине животным упрямством. В Рантане тряские, продуваемые всеми ветрами крытые повозки пришлось сменить на грубые сани, покрытые лишь рваным пологом из дурно обработанных вонючих шкур. Внутрь уместились вещи – три больших сундука – походные мешки и единственная женщина в их обледеневшем отряде.
- Хорошо, что холода ещё не ударили, - перекрикивая вой метели, бросил через плечо возница. - Иначе беда!
Молодая неулыбчивая спутница не отозвалась. Только взглянула через щели в шкурах на двух всадников, ехавших почти вплотную к саням. Оба скорчились в сёдлах, втянув головы в плечи, натянули плотные меховые капюшоны на самые брови, спрятали руки в толстых перчатках в рукава. Казалось, будто поводья примёрзли к окоченевшим пальцам: наездники даже не шевелились, позволяя лошадям самим выбирать дорогу. С каждым шагом ветер становился всё холоднее, а безжалостный снег всё сильнее хлестал измученных путников по обмороженным лицам. Никто из них уже давно не чувствовал ни рук, ни ног, и тем страшнее казалась дальнейшая участь: идти, невзирая на полнейшее окоченение, прямо в ледяную пасть северной провинции Стонгарда. Добровольно. Потому что совет мастеров гильдии так решил.
Проклятые новые законы Объединенной Империи, обязывающие молодых магов служить легиону так же, как и прочих смертных. Ненавистная политика Сильнейшей стонгардского отделения, госпожи Деметры Иннары, о том, чтобы ограничивать колдунов в силе и устанавливать над ними жёсткий контроль, приводила порой к обратному эффекту: лучшие из лучших, которым казалось мало того, что давала гильдия и унылая участь боевых магов, искали утешения в других местах.
В Братстве Ночи, например.
- Во-он сторожка! – снова крикнул возница, приподнимаясь на козлах. - Блестит, видите? Там и заночуем, а завтра уже и Ло-Хельм!
Молодая сикирийка не видела: кругом, как и прежде, царила беспроглядная белая тьма. Ненавистный мир льда и снега, дикий Стонгард, в котором только безумцы отыскивали красоту и гармонию. Она уже тысячу раз прокляла мастеров родной гильдии, направивших их сюда, разбушевавшуюся стихию, собственную магическую силу, оказавшуюся сейчас бесполезной, и даже товарищей по несчастью, вконец задубеневших в своих сёдлах. Как веселился Стефан, каким полным энтузиазма казался Райко, когда им выпало это назначение!
- Мир посмотрим, сестрёнка! – утешал её брат, стискивая за узкие плечи. – На крылатых ящерах покатаемся! Над варварами-стонгардцами посмеёмся! ?азвлечёмся!..
По бледным губам сикирийки скользнула нехорошая усмешка. Болезненная любовь к двоюродному брату вывoрачивала душу наизнанку, питаясь лютой, почти животной радостью совместным злоключениям – потому, что неизбежно страдал и сам Райко, мучаясь от холода не меньше неё. И Стефан, будь он неладен со своими ухаживаниями, тоже дрожал под северными ветрами так, что даже она из ледяных саней видела. Два идиота!
Будь у них связи покрепче, да влиятельные покровители среди мастеров – могли бы выбить местечко получше. Но куда им! Вечные изгои в рядах гильдии, тайные адепты Братства Ночи, все трое чуждались общества сверстников и простого люда, погружённые в тёмные искусства и извращённую радость от недозволенного. И чем ненавистнее становился окружающий мир, тем сладостнее и привлекательнее казались дикие обряды Братства.
И почему-то с каждым днём, словно в ответ на доводы помутнённого рассудка, мир выглядeл всё отвратительнее.
Сикирийка высунула руки из муфты, развязала негнущимися пальцами тесьму на сумке, доставая толстую пожелтевшую тетрадь. Скрючившись за сундуками, открыла последнюю запись, щурясь от нехватки света под шкурами. Шепнула нужные слова, с трудом махнула кистью, отпуская колдовского светлячка: тот завис над листами, слабо освещая аккуратные строчки. Почерк у владелицы дневника оказался острый, но ровный: чёткие символы проступали на бумаге, словно стройные ряды имперских легионеров.
