Цветы не привлекли внимания девочки. Наверное, она совсем отвыкла радоваться. А мать смотрела на цветы испуганно, как на погребальный венок. Казалось, она собирается просить: «Не спешите, я хочу побыть среди вас еще хоть немножко».
Потрясенный Леня стоял перед ними с букетом в руках и молчал, не зная, куда его деть. «Видно, не всегда цветы радуют людей», — подумал он.
Цветы, цветы…
В этот час Варя тоже думала о цветах. Но совсем не так, как в Громатухе, на полянках, усыпанных цветами. Здесь невдалеке от аэродрома Темпельгоф, перед каналом Тельтов, в развалинах прибрежного квартала, она увидела палатки санитарной роты. Возле палаток на кирпичах и камнях белели, словно лилии и пионы, клочки бинтов, ваты и скомканной марли с красными и бурыми пятнами.
Когда торжествует зло, тогда цветут камни. Война — это зло. В войну камни цветут огнем, бинтами, кровью. Это Варя видит на каждом шагу. «Так хотел Гитлер, — подумала она, — но вот его злорадству подходит конец: зацвели огнем и берлинские камни».
На берегу канала грохотали орудия. Они били по центру фашистской столицы, и там, куда они били, вырастали ярко-желтые кусты, похожие на цветущие акации, а вокруг них кудрявились многоцветные полукруги. Их можно было сравнить и с огромными букетами, и с венками, и с кусками радуги.
Варя знала, что война должна кончиться не сегодня-завтра. Там, на западе, английские и американские войска уже прекратили боевые действия. Немецкие радисты, за которыми она следила в эфире, сегодня утром открытым текстом передали родным весть о конце войны: «Слава богу, война кончилась», — и выключили свои рации, как поняла Варя, навсегда.
С этой вестью она прибежала к начальнику штаба батальона, чтобы еще раз попроситься в полк родного брата: война кончается, и теперь ей нечего делать здесь. У начальника штаба в этот час был командир батальона и какой-то полковник из штаба армии. Ее сообщение о том, что на западе почти все немецкие радисты выключили рации, что там уже кончилась война, не произвели на них никакого впечатления. Они посмотрели на нее удивленными глазами, отчего у Вари похолодело на душе: «Значит, опять будет отказано в просьбе». Но когда она стала говорить, что ей надо быть в Берлине — там родной брат, Максим Корюков, с которым она не виделась с начала войны, полковник из штаба армии вдруг согласился с ней:
— С братом надо повидаться, обязательно повидаться.
Начальник штаба тут же написал приказ:
«Радистке Корюковой предоставить двухнедельный отпуск».
Как была рада Варя! Прибежав в лес, где стояла радиостанция, она крикнула подругам:
— Ой, девочки, я не могу ждать попутной машины!..
Девушки, провожая Варю, передали ей букет свежих цветов — для брата.
У регулировочного пункта Варя нашла попутчиков. Путь до Темпельгофа был тревожный и грустный. Букет цветов Варя положила на свежую могилу советского воина. Вскоре встретилась еще одна могила, потом еще одна и еще. Возле больших и малых дорог, ведущих от Одера к Берлину, Варя перевидела за эти дни столько могил, что если бы она перед Зееловскими высотами захватила с собой большую охапку цветов и на каждой могиле оставляла бы по одному цветку, а потом по одному лепестку, то все равно перед Берлином у нее не осталось бы ни одного цветка, ни одного лепесточка… «Как же так: там, на западе, война уже кончилась, а здесь еще прибавляются свежие могилы?»
Безмерно тяжело было ей смотреть на свежие холмики земли. Сколько раз она чувствовала, как падает ее сердце, когда, вглядываясь в таблички над могилами, она вдруг замечала, что фамилия погибшего начинается с буквы «П» или «К». Лишь подойдя ближе, Варя с облегчением убеждалась: нет, это не Прудников и не Корюков.
В сумерках она переправилась через канал и простилась с попутчиками. Одни пошли вправо, другие — влево, а Варе надо было, как указала регулировщица, прямо. И она пошла прямо, ориентируясь по верхушкам трех заводских труб.
Темнота заморгала, земля под ногами закачалась…
Пальба длилась минут двадцать. Потом снова взвилась ракета, и орудия умолкли.
Невдалеке послышался звон стреляных гильз и людской разговор. Варя сначала остановилась, прислушалась, а потом смело пошла на голоса, надеясь узнать дорогу на аэродром.
И вдруг окрик:
— Стой! Кто идет?
— Это я…
— Пароль?
Варя не знала, что ответить.
Звякнув затвором, часовой угрожающе предупредил:
— Стой! Стреляй будем!..
Варя выпустила из рук чемоданчик; падая, он громко загремел.
— Ложись! — закричал часовой и выстрелил.
Варе показалось, что пуля каким-то чудом не задела ее головы. Всхлипнув, Варя присела.
— Не двигайся! — предупредил часовой и, звякнув затвором, дал еще один выстрел.
На выстрел прибежал разводящий.
— В чем дело, Иманкулов?
— Нападай хотел, моя команду давал, потом верх стрелял, — ответил часовой, явно преувеличивая происшедшее.
— Ну и что?
— Лежит.
— Где?
— Там, — часовой ткнул штыком в темноту, — иди забирай его, товарищ разводящий.
Разводящий включил карманный фонарик, и луч света ослепил сидящую возле чемоданчика Варю.
