Потом, потерпев крах с теорией о сновидении, я будто крутился на угольях, оценивая то, что чувствовал. Чувствовал же, несомненно, стыд. Да, в первые восемнадцать лет моей жизни в ней присутствовали и Винс, и Ларри, и Пол. Вот только знал ли я их? И знали ли они меня? Или были всего лишь незнакомцами, обитавшими на том же самом островке недвижимости? Я не говорю, будто мне все равно. Мне бы очень и очень хотелось, чтобы Винс вернулся из Афганистана целым и невредимым. А не в обернутом флагом гробу. Но это не было тяжкой личной утратой. Он был просто парнем, которого я знал. Но не по-настоящему. Я очень соболезную его семье, но лишь чуть-чуть — себе самому.
— Спасибо, что известили меня, — сказал я. — Я расскажу Бену.
— Я думала, может, как раз такое тебе и надо услышать. Понимаешь. Чтоб ты смог… вроде как… — я почувствовал, как из ее слов виднеется подтекст. Тяжелая тема. И чувствовал: он все сильнее. — Пересмотреть кое-какие свои привязанности.
Счастье, что в тот момент я еще не понимал, о чем это она.
— Мои привязанности?
— Ты должен тщательнее выбирать, кого пускать к себе в дом, Расти. В свою жизнь. Ты понимаешь. Не всякий в друзья-то годится.
И тут я понял.
Я склонился немного, чтобы мое лицо сблизилось с ее.
— Пошли вон, — произнес я, не повышая голоса. Этого не требовалось. Слова эти сами собой выразили очень многое.
Она отпрянула, будто я влепил ей пощечину.
— Прошу прощения?
— Пошли вон. Какая часть из «пошли вон» вам не понятна?
Она вспорхнула с моего дивана и практически побежала к двери.
— Марк был прав, — выговорила, остановившись, уже взявшись рукой за дверную ручку. — Он с самого начала был прав. Говорил, что ты докатился до откровенного антиамериканства, а я не слушала, зато теперь своими глазами убедилась. Привязаться к этим арабам, предпочесть их порядочным людям, которых ты всю жизнь знал.
— Вы еще не пошли вон.
На этот раз она ушла.
Дверь за нею осталась открытой, в дом занесло порыв холодного воздуха. Я закрыл дверь и какое-то время стоял, упершись в нее лбом.
— Вот, значит, где Марк этого набрался, — произнес я вслух, обращаясь к пустой комнате.
Пошел обратно к маминой спальне. Я не думал, что, может, сумею еще поспать, а хотел принять душ. Это было необходимо. Такое чувство возникло, что нужно соскоблить с себя воззрения на мир миссис Джесперс. Будто какие-то из них налипли на меня и, если не помыться, они могли бы занести в меня заразу. Я чувствовал на себе грязь.
Я еще не успел дойти, как услышал, как звонит на тумбочке у кровати мой мобильник. Войдя в спальню, я уставился на него, пропустив еще два звонка. Прикидывая, станет ли мне от этого больно. Было ощущение, будто телефону хотелось, чтобы мне стало больно.
Сделав еще два шага, я взял телефон. Звонила Анат.
— Привет, — сказал я, и все утренние тяготы спали с меня. — Это ты.
— Ой, Рассел, — произнесла она. И в этом не было ничего хорошего. Очень уж нехорошо прозвучало это «Ой, Рассел».
— Что? Что стряслось?
— Мой отец очень расстроен. Я его таким расстроенным никогда не видела, а я видела, как он может расстраиваться. Кто-то позвонил ему и рассказал, что видел, как ты приходил в два часа ночи и что твоя машина простояла здесь до половины пятого.
— Подожди, — сказал я. — Подожди. Мне надо сесть.
Я плюхнулся на кровать. Довольно сильно, даже чуточку подпрыгнул. Что мог бы проделать и во время разговора с нею. Только мне нужно было, чтобы Анат помолчала минутку. Мне нужно было, чтобы мир перестал поливать меня ливнем дурных вестей.
Ни с того ни с сего воображение вдруг нарисовало картину, будто те два самолета врезались в башни с такой силой, что весь мир или, по крайней мере, нашу страну слегка сбили с оси. И что мы до сих пор никак не можем обрести равновесие. Такое чувство, будто с сегодняшнего утра все пошло наперекосяк. Кроме Анат. А теперь еще и это находилось в опасности.
— Кто ему звонил?
— Я не знаю. И он не знает. Кто-то взял и позвонил, чтобы сказать ему это. Такие имени своего не называют.
— И он поверил этому? Услышав от какого-то безымянного незнакомца?
— Рассел. Это правда.
— А-а, — опомнился я. — Верно.
— Он спросил меня. По-моему, ему хотелось не верить этому, но он приехал в пекарню и просто спросил меня, глядя прямо в лицо: «Это правда?» Может быть, мне следовало солгать. Но я никогда не лгала отцу. Ну. О чем-то важном. Детские враки могли быть, когда я была моложе.
— Ты сказала ему, что ничего не было?
— Разумеется, сказала. И, по-моему, он мне верит. Надеюсь, что так. Только где-то в глубине души он должен сомневаться. Плюс наше ничего и его ничего — две очень разные вещи, Рассел. В его культуре… в нашей культуре, если мужчина и женщина остаются наедине в спальне посреди ночи, это очень и очень что-то. Чем бы они ни занимались.
— Я поговорю с ним.
