Она развернулась и почти бегом направилась в своё жилище, охваченная чрезвычайным волнением. Вася смотрел ей вслед, а затем вернулся к девятому купе, взялся за ручку и… решительно пошёл прочь, не оглядываясь и бурча что-то себе под нос.
Ночью Люба ни на секунду не сомкнула глаз. Хотя не её очередь была дежурить, но, заранее предвидев свою бессонницу, она отправила Антонину спать на вторую полку, а ту и не требовалось особо уговаривать.
И вот теперь Тоня похрапывала наверху, в окно заглядывали первые лучи солнца, а Люба сидела за столом, перед ней лежала её заветная тетрадка, а в тетрадке чернели зачёркнутые строчки. Ни одну из начатых фраз ей не удавалось закончить – быстро и густо Люба замазывала их ручкой и сама перед собой краснела за собственные признания. Никогда ещё с таким трудом не давались ей простые слова. Душевное смятение переполняло девушку, но облечь его в буквы, слова, предложения было никак невозможно. Наконец, она не выдержала. Выдернув из тетрадки злосчастный листок, она разорвала его в клочья, запихнула дневник под подушку и горько заплакала, уткнувшись в ладони.
Весь следующий день прошёл в каком-то тумане. Нет, на обычных обязанностях её состояние никак не сказалось. Как и прежде, Люба исправно тянула лямку проводника, улыбалась пассажирам, разносила чай, с ещё большим усердием драила места общего пользования, но в душе у неё точно застыло всё, заволоклось дымкой, замерло. С человеком, который смутил её неискушённую душу, она старалась не встречаться взглядом, не касаться рукой, хотя он попадался на её пути постоянно. Конечно, он хотел продолжить разговор и множество раз пытался обратить на себя её внимание, но она этого продолжения боялась, а потому сбегала каждый раз, набрасывая на себя маску невозмутимости и занятости. В такие моменты она удивлялась сама себе, обнаружившейся вдруг в себе способности к притворству, обману, но по-другому поступать не могла.
И ещё одна мучительная ночь прошла без сна, в какой-то полудрёме. Антонина почти не спускалась со второй полки, и Люба всю ночь просидела внизу – несчастная, измученная, но стойкая в своих убеждениях.
А следующим утром Глебу предстояло выходить.
Он поймал её в тот момент, когда Антонина вышла в соседний вагон. Люба сидела за столом, разбираясь с проездными билетами и ничего перед собой при этом не видя. Голова от двух бессонных ночей гудела колоколом, хотя в обычные дни девушка справлялась и не с такими нагрузками.
– Люба!
Он вошёл так тихо, что она вздрогнула и пачка билетиков выскользнула из её пальцев.
– Простите, что напугал вас, я не хотел…
Стараясь не показывать своей растерянности, она быстро подняла бумажки, нашла среди них одну и протянула Глебу.
– Вы, видимо, хотели свой билет забрать? Спасибо, что сами зашли…
– Люба, прошу вас, давайте поговорим!
Он решительно задвинул дверь.
– Мне не о чем с вами разговаривать! Всё, что считала нужным, я сказала уже вчера.
– Это было позавчера…
– Тем более!
Она вскочила, билеты опять рассыпались в разные стороны, но Люба не обратила на это внимания. Она смотрела в глаза Глеба прямым взглядом, лицо её побледнело.
– Я никуда с вами не пойду, Глеб Александрович! Повторяю вам это ещё раз, если позавчера вы меня не услышали. У нас с вами разные дороги, и они никак не могут пересечься.
– Люба, вы же сами не верите в то, что говорите! Я прошу вас, я умоляю вас – загляните в своё сердце! Неужели вы не видите там того смятения, которое сейчас вижу я? Вас тянет ко мне, Люба, и вы не можете это отрицать! Вас влечёт совсем иная жизнь, иные просторы, которые именно я могу вам показать! Не отказывайтесь от этого, Люба! Не обедняйте свою жизнь, ведь в ней столько всего необыкновенного, чудесного, которое вы не найдёте здесь, в этом поезде и на этой дороге! Она железная, Люба, а значит лишённая мягкости и нежности, которые предлагаю вам я!
– Вы заблуждаетесь, Глеб Александрович, – ровным голосом произнесла девушка. – Мне не нужна другая дорога, кроме этой, и мне не нужны вы. Это моё окончательное решение, больше мне вам сказать нечего.
– Ваша железная дорога делает вашу душу бесчувственной! – с горечью воскликнул Глеб.
– Позвольте мне самой разбираться с моей душой! – выпрямилась Люба, ещё более побледнев. – Я больше не желаю вас видеть, Глеб Александрович! Уходите! Уходите или… или я позову охрану!
Если бы их схватка взглядами длилась чуть дольше, Люба могла бы и сломаться, не выдержать, но Глебу в его горестном состоянии не хватило проницательности, чтобы это почувствовать.
– Вы разбили мне сердце, Люба! – выдохнул он и, повернувшись, вышел, с грохотом задвинув за собой дверь.
Любины глаза встретились со своими же, отражёнными в зеркале. Она не смогла выдержать этот взгляд, полный муки и отчаяния. Рухнув на сиденье, она закрыла лицо руками и закачалась из стороны в сторону в горестной тоске…
