Тайфун ухмыльнулся. С раскатом - это он неплохо придумал. После захвата перевала до того надоели торговцы, просители, завоеватели и убийцы всяких мастей, что очередной отряд, вроде как элитную гвардию приморских городов-государств, после показательного мордобоя заставил прошлифовать желоб в крутом каменном склоне. И всех их в этот желоб и скинул. Как они вопили, стремительно уносясь вниз, как потрясали потом кулаками и оружием, пинали в бессильной ярости и унижении подножие горы! Но наверх больше не рискнули заявиться, ни оружно, ни с торговой миссией. Страшную эту казнь, страшную и унизительную, так и назвали в результате "сбросить с раската", и боялись ее почему-то пуще насаживания на кол. И многие уже тот раскат опробовали: и надоедливые торговцы со своими инициативами запретительных пошлин, и все окрестные бароны с графами, явившиеся изъявить почтение, и многочисленные невесты... и, да, вроде и кнез какой-то туда же улетел. Он, кстати, не орал. Тайфун сначала решил - мужественный. Но оказалось, у него язык от страха отнялся. И вроде как до сих пор не заработал.
- Лучшие торговые семейства, умнейшие головы, и те все здесь перебывали! - горько сказал Ипат. - И для чего? Чтоб Черному замку поклониться, друг на дружку хулы и напраслины возвести, самим к черному трону приблизиться! И чему кланяются?! Конюшне!
- Какая мерзость, - ровным голосом заметила девушка, и Тайфун снова беззвучно поаплодировал.
Эта Либе ему конкретно начала нравиться. Хотя да, кланялись конюшне. Сам Тайфун, как всегда, предпочитал валяться в стожке сена, дышать ароматами трав и дальних странствий, рабы... ну, рабы строят дорогу, им тоже некогда и незачем по замку болтаться, и хозяйственный Хруч потихоньку приспособил пустующие помещения под склады, мастерские, ну и коней в трапезный зал заводили на ночь, ибо ночи на перевале неласковые, а скотину жалко. Что забавно, сей факт никак не скрывался, тем не менее - кланялись замку, и еще как.
- Я понимаю, почему остальные Серые держатся Властелина, - прошептал Ипат. - Суйка Нобле - бандитка, в грозной тени Властелина самое ей место, как и Шнырю, Храбр, Ивак да твой отец загорелись идеей создания мобильно-дорожной армии, им без дорожных рабов Властелина никак, Хруч Старый огромным хозяйством злодея бесконтрольно управляет и тем счастлив, Голосяра Серебряный - он поэт, великой личностью сражен и околдован, трагедию тирана да его душевный надлом на всех перекрестках воспевает, ему от Властелина тоже не оторваться, ибо нет более великих и неоднозначных титанов духа, чем он... но ты, Либе, почему ты здесь?! Беги, спасай свою светлую душу! А я останусь здесь, прикрою собой твое бегство, хоть что-то доброе совершу напоследок, ибо душа моя почернела и умирает!
Пепельноволосая воительница высвободилась из объятий Ипата, отвернулась к закату.
- Ты правильно всех понял, Ипат Колотит! - раздался ее гордый голос. - Только про меня ничего не знаешь. Так знай: рядом с Серым Властелином обрела я смысл жизни! И я - не Либе! Я - Шестая Серая!
Стройная фигурка склонилась к сложенным на камне доспехам, выпрямилась. Глухой шлем-армэ закрыл ее голову, серая кольчужная сетка упала, пряча от всего мира прекрасное лицо. Тускло сверкнули на высокой груди скрещенные бронзовые булавки - страшное, напоенное гибельным ядом оружие. Ипат поднял бледное лицо к горным небесам, и оттуда ему грянул неслышимый гром. На самом деле, конечно, грома не было, откуда ему взяться в чистом небе, но Тайфун как глава волшебного Дома обязан был владеть начатками гипноза, и он владел. И как не подыграть, как не украсить достойную столичных театров сцену?
- Знаешь, кто сюда идет? - безжизненным голосом спросил Ипат. - Моя родная мать. И знаешь, зачем? Да чтоб стребовать с Властелина долю с разбойных доходов за служение сына! Ненавижу...
Процессия богато украшенных женщин действительно заявилась. Нужные поклоны в сторону Черного замка, являвшегося не более чем конюшней, были отбиты. Витиеватая просьба изложена безмолвному, страшному в своей глухой броне Четвертому Серому.
- Спустить с раската! - проскрежетал в ответ голос, в котором не осталось ничего человеческого.
Гладь реки сияла на солнце.
- Пеноструй и Игристая - светлые реки... - тихо прошептал Элендар и прислонился лбом к теплому боку скалы.
Кто в отряде теперь помнит, как выглядели священные для любого эльфа реки? Могла бы помнить Оксаниэль, если б не была поглощена воспитанием оравы детишек. Уже и Прозрачная - ледяная, неприветливая, но такая милая сердцу река - стерлась в памяти вьехов, как будто и не было ее никогда, и чудное Беловодье подернулось дымкой легенд. Не помнят прошлого вьехи, и правильно не помнят, ибо много горечи в нем сокрыто для любящего сердца. И только Предвечный король вьехов помнит всё. Потому что - король. Память - его ноша, никому не передать, не переложить. Каждое имя, ушедшее в легенды, жжет сердце и ранит, а имена собственных детей, сгинувших без следа в бесконечных странствиях, наполняют бессмертные глаза неизбывной печалью.
