Там, в глубине призрачной комнаты, за спиной её отражения возник мужской силуэт. Мягко придержав за плечи и впрямь ожившего зеркального двойника нубийки, отодвинул его в сторону. Пристально вгляделся в ту, что замерла перед высокой, в рост человека, рамой.
— Мы знакомы, прелестная пери. Просто я немного изменился.
Забыв о наготе, султанша впилась в него взглядом. Сглотнула. Потёрла горло, словно облегчая дыхание.
— Эфенди? — невольно вырвалось у неё. — Аслан-бей? О-о! Но… Как? Зачем? И что с вами случилось? Вы всё же нашли секрет молодости?
Лекарь печально улыбнулся.
— Пожалуй, что нашёл. Но молодости, возвращаемой, увы, лишь ненадолго, дитя моё. Собственно, я пришёл проститься. У меня не слишком много времени, а потому — позволь мне пройти и поговорить с другом.
— Да, я… поняла. Прошу вас, входите, эфенди.
Бесстрашная нубийская кровь взяла своё. Почтительно поклонившись, Анса-Ну-Рия сделала приглашающий жест, а сама скользнула к ложу и тронула мужа за плечо — по-особому, чтобы очнувшийся ото сна воин не ответил рефлекторным ударом, приняв её за убийцу, проникшего в спальню. Вздрогнув, Тамерлан открыл глаза.
Супруга приложила палец к губам…
— Я вас оставлю, — только и шепнула. Накинула плотный шёлковый халат с вышитыми журавлями, наскоро подпоясалась широким кушаком и выскользнула из опочивальни. Вот тут её и затрясло до зубовной дроби… Двое стражников по бокам дверей встрепенулись, но она, справившись с почти мистическим ужасом, лишь покачала головой.
— Всё в порядке. Повелитель желает побыть один. Если призовёт меня — я у детей.
… Хромец не сводил изумлённого взгляда с фигуры, опустившейся замедленно на край его ложа. Упругий тюфяк не прогнулся под высоким мужчиной, и, похоже, не смялся край откинутого покрывала…
— Так вот ты каков, мой старинный друг, — наконец, прошептал Повелитель. — Хоть единожды мне довелось увидеть тебя молодым, и даже не знаю, благодарить ли мне за это Аллаха или сетовать… Ведь это наша последняя встреча?
— Ты догадался?
На губах Аслан-бея мелькнула слабая улыбка.
Ах, если бы сейчас его увидела Ирис!
Прославленному лекарю можно было на вид дать не более тридцати пяти — сорока лет. В чёрной, как смоль, бородке лишь угадывались несколько серебряных нитей, лик сиял красотой и благородством, под кафтаном угадывались и широкие плечи, и стройный стан, и сильные руки, достойные борца и музыканта…
— Приятно ощущать себя молодым. И порадовать немного своим видом. Ведь когда мы встретились впервые, уже тогда я был стариком. А как долго я жаждал той встречи, друг мой… Я уж и перестал надеяться, что судьба подарит мне её. И порой всё, что произошло когда-то между жизнями, начинало казаться бредом, игрой разума, не желающего дряхлеть вместе с телом и отчаянно цепляющегося за иллюзию смысла…
Глубоко вздохнув, Хромец подсел ближе, запахивая на себе кафтан.
— Уходишь, — сказал глухо. — Да, три года, что ты сам себе отмерил, прошли. Даже, пожалуй, чуть больше… Но ведь ты не болел, и в последнее время был здрав и весел! Отчего же… смерть?
— Ты просто не желаешь признавать свершившееся, друг мой. Даже здоровый человек имеет свойство рано или поздно умирать от старости. Но в моём случае есть и другой ответ: я ухожу именно сейчас оттого, что пора. Невестка моя, прекрасная Айлин, уже рожает; давно отошли воды, и до потуг, изгоняющих из её чрева младенца осталось не более часа. Когда второй сын Али Мустафы сделает первый вдох и издаст первый крик — я должен быть рядом.
— Ты… — выдохнул султан с радостным изумлением. — Ты родишься вновь?
— Всего лишь подселюсь в новое тело, друг мой. Не подумай, здесь нет преступления. Мера жизни моей дозволяла пробыть на этой земле ещё лет десять, но… Помнишь, я рассказывал, что Айлин сильно переболела, вернувшись однажды после раздачи милостыни из гончарного квартала? Безобидная, в сущности, немощь, детская, но опасная для женщин в тягости, ибо, увы, у ещё не родившегося ребёнка она выжигает разум. Я долго не решался известить об этом несчастье родителей. Они не надышатся на первого сына, умницу, красавца… а второму суждено родиться, в сущности, бессловесным цветком. Его разум на всю жизнь останется девственно чистым. Поэтому… Не знаю, получится ли, но я попытаюсь занять его место.
Султан осторожно сомкнул руки вокруг призрачного тела, будто обнимая.
— Я всё понял… Я не оставлю тебя, где бы ты не возродился, друг мой!
Молодой Аслан-бей грустно улыбнулся.
