Она знала, что не уснет и просто лежала с закрытыми глазами, пока дыхание Глеба не стало ровным. В его объятиях было тепло и уютно, и это были особенные ощущения. Так обычно обнимает море, которое бывает и ласковым, и неспокойным, и шумным, и тихим. И штормовым, безжалостно ломающим плывущие по волнам кораблики.
Даша осторожно выбралась из кровати, подхватила свои вещи, вышла из спальни и быстро оделась. Душа подрагивала, но с этой дрожью вполне можно было справиться – на последних страницах всегда больше волнения, чем на первых. Это нормально и правильно, и это просто нужно принять.
– Никто не победил, Глеб, – тихо произнесла Даша. – И вот только так будет по-честному. И никак иначе.
И она бесшумно покинула номер, зная, что еще придется договариваться с собственным сердцем.
Габи нравилась атмосфера в доме Алексея. Эти стены не впитали зло, потому что его здесь никогда не было.
И уединенность нравилась. И свобода. Правила, запреты, этикет… Все осталось в прошлом, новая жизнь состояла исключительно из искренних чувств, заботы, верности каждому слову и доброты. А когда появилась Эмми, то окончательно и бесповоротно ушло одиночество. И Габи сразу поняла, какие мотивы искрятся между сестрой и Алексеем, и это открытие вызвало теплую радость, и было чуть-чуть неловко, и так хотелось почаще оставлять их наедине. Она придумывала причины и уходила, пряча улыбку.
Но было то, о чем тяжело думалось, что сжимало сердце и наполняло душу горечью. Физическая боль прошла, а вот шрамы, уродовавшие плечо, ключицу и бегущие неровными короткими ручьями вниз по руке – остались. Будто огненная птица ударила Габи тяжелым крылом и отточенные обжигающие перья вонзились в кожу, изрезали и содрали ее. Время шло, шрамы частично побелели, но они не стали менее заметными, они все так же притягивали взгляд и заставляли сжимать губы. Теперь Габи носила платья с глухими воротниками и в мечтах старательно упрощала свое будущее… Каждое утро ее тянуло к зеркалу, однако в очередной раз увидеть в отражении правду было невероятно тяжело.
Габи держалась. Она пообещала себе, что внешне никогда не покажет страдания, но Эмми чувствовала… Подходила, обнимала и шептала: «Ты самая лучшая, как я люблю тебя…»
Граф Ричард Элиот Хартвилт присылал записки каждые три дня. Он просил о встрече. В его фразах не присутствовали мольбы или угрозы – сухие короткие предложения и в конце неизменное
Габи хранила молчание. Записки накапливались на столике около окна и лишь изредка получали прохладный мимолетный взгляд. Алексей несколько раз спрашивал, не нужно ли вмешаться и остановить графа Хартвилта, на что всегда получал ответ: «Благодарю, но нет». И на то была причина, которая требовала сил, продуманных слов и острого желания сделать то, что нужно.
На последнюю записку Габи ответила.
– Вы столько раз просили меня о встрече, что сначала я выслушаю вас, – произнесла она, уверенно глядя на графа Хартвилта. Утреннее солнце наполняло светом просторную комнату, оформленную в серо-зеленых тонах, отчего она казалась еще больше. Габи специально выбрала именно эту комнату. Здесь присутствовало необходимое расстояние, но между тем атмосфера располагала к серьезному разговору, когда хорошо заметны любые перемены в настроении собеседника. А сейчас Габи это было важно. – Я не предлагаю вам сесть, я не хочу, чтобы наш разговор затянулся.
Они стояли друг напротив друга. У Габи за спиной окно, у графа Хартвилта – дверь. А между – большой круглый стол, отполированный до блеска. В нем отражались серебристые изгибы двухуровневой люстры в окружении шариков хрусталя, что создавало странную иллюзию, будто поверхность столешницы покрыта тонким и дрожащим слоем чистейшей воды.
– Габриэлла, я хочу еще раз принести извинения. И это связано не с тем, что вы спасли мою дочь. Я искренне раскаиваюсь в том, что вел себя как последняя скотина. Прошу меня простить.
Лицо Ричарда Хартвилта оставалось спокойным, и Габи это понравилось. Все же граф не относился к мелким, суетящимся или лицемерным людям, что значительно упрощало общение. Что ж, быть может, она уже и готова простить по-настоящему, прошлая жизнь отступила и потеряла яркость. И нужно отдать должное графу Хартвилту, он продолжает извиняться перед бедной девушкой, непонятно по каким причинам живущей у русского графа (ему непонятным).
– Я прощаю вас, и давайте далее не возвращаться к этой теме, – ответила она и встретила тяжелый взгляд графа. А когда он смотрел иначе?
«Наверное, у графа Хартвилта немного врагов. И не потому, что он идеален, это совсем не так, а просто наверняка мало желающих схлестнутся с ним на почве какой-либо вражды. И скорее всего, сам он редко кого прощает».
Мощная фигура и явная физическая сила этого человека говорили о том, что одержать победу в поединке с ним будет невероятно трудно.
«Но я его победила… и пусть это был иной поединок… – промелькнула следующая мысль. – Он же извинился передо мной…»
