Женщины падали на колени, простирали к памятнику руки, сквозь спазмы слез выкрикивали родные имена. Все загнанное глубоко внутрь, за эти десятилетия погребенное под слоем новых забот и бед, выпросталось наружу, закровоточило, как в первые послевоенные дни.
Тщетно директор пытался восстановить порядок. Все было бессильно перед лицом этой всенародной скорби.
Аминат сама не заметила, как очутилась на постаменте памятника, живая рядом с каменной, маленькая рядом с великой, смертный человек рядом с бессмертным символом.
И все, что только сейчас рыдало, причитало, стенало от горя, смолкнув, устремило на нее внимательные ждущие глаза.
То, что не под силу было председателю, в один миг и без всяких усилий сделала она, мать…
— Простите, так много хотела сказать и вдруг все позабыла, — растерянно призналась Аминат, сцепив на груди побелевшие в суставах руки.
Толпа безмолвно и терпеливо глядела на нее.
— Ах да, — опомнилась Аминат, с трудом заглатывая вставший в горле комок, — тут вот слышался шепот, будто это я высечена на памятнике, потому что у меня погибли муж и трое сыновей. Дорогие мои, разве в том дело, сколько у кого погибло. Было бы у горянки десять сыновей, она бы всех до одного послала на фронт. А разве горе матери, потерявшей единственного сына, меньше, чем горе той, у которой погибло трое или пятеро? Как говорится, на том месте, где вырвано дерево, остается зияющая рана. Могилы наших детей, — Аминат всхлипнула, — разбросаны по всему свету. Считайте, сегодня вернулись они к нам, под камень этого памятника. А еще я хочу сказать, — Аминат вскинула голову, молодо блеснули ее глаза из-под седой пряди волос, — горжусь я, что среди наших сыновей, мужей и братьев не оказалось ни одного труса. Смотрите, — голос ее зазвенел, полетел над толпой, — сколько здесь матерей, сколько заплаканных глаз. Но ни одна не прячет глаз! И еще я хочу сказать, почему эти могилы и памятники называют могилами Неизвестного солдата, памятниками Неизвестному солдату! Каждый из них имел имя, достойное того, чтобы быть высеченным на камне. Тридцать лет прошло, а сердце все болит… Так пусть цветущие деревья не испытают града, а родники — камней, давящих на дно. Пусть матери всех стран не седеют в тревоге за растущих сыновей, а невесты не возвращают матерям своих женихов белые платки — свадебный подарок.
При этих словах Аминат глухое сдерживаемое рыдание прорвалось и угасло в толпе — то Хамиз зажала ладонью рот.
И, услышав этот звук, Аминат сбилась, беспомощно опустила голову и как-то обмякла, словно все силы разом ушли из нее. Только слезы заструились по щекам, как дождь.
— Уведи ее, — прошептал Ахмади жене.
— Мама, не надо, не надо, успокойся, — обняла ее Аймисей и осторожно свела с постамента.
Торжественная часть праздника закончилась. Толпа, распавшись на группки, гомоня, двинулась в сад Победы. Этот сад поднялся после войны. В нем было семьдесят пять фруктовых деревьев. И каждое носило имя погибшего.
Цвела черешня. Ветер волнами доносил ее благоухание. И сад издали казался огромным бело-розовым облаком.
Шапи поискал глазами в толпе и наконец увидел Мугминат. Она шла чуть поодаль, утопая по колени в густой шелковистой траве, и то и дело нагибалась, срывая фиалки.
— Мугик, — проговорил Шапи, догнав ее, — ты почему не заходишь ко мне в лудильню? Между прочим, твою кастрюлю я давно починил.
— А-а, — равнодушно откликнулась Мугминат и снова нагнулась за цветком.
— А дно кастрюли даже посеребрил, — похвастался Шапи, пытаясь заглянуть в лицо девушки. Но это ему никак не удавалось. — Так приходи сегодня вечерком в лудильню. Придешь?
— Нет, — неожиданно резко ответила Мугминат.
Шапи оторопел:
— Но почему?
Мугминат отвернулась, помолчала, покусала травинку и вдруг, отбросив свой букет, крикнула:
— Ты бегал за ней! А теперь побегай за мной, если… если я тебе нужна…
И не успел Шапи опомниться, как в траве замелькали ее босые розовые пятки. Туфли на шпильке она предусмотрительно сняла и, убегая, размахивала ими, как флагом.
— Да-а, — пробормотал Шапи, оторопело глядя ей вслед.
А когда даже ее макушка скрылась за зеленью, за далью, за покатой округлостью земли, он вдруг увидел светящиеся струи, которые поднимались от семи родников и, скрещиваясь в синем полуденном небе, тонко и нежно звенели…
Я сижу у окна и смотрю на маленькую пчелку, что бьется между тяжелыми пыльными рамами. Как она попала сюда? Редко увидишь пчелу в этом каменном городе… И вот в моем воображении вспыхивает ясный летний день, и я будто вдыхаю, как прежде, щедрый аромат горных лугов и цветов, рожденных жаром солнца и соком земли.
