— Ты спала совсем мало, — поспешил успокоить ее Шапи и завел машину.
Больше до самого аула они не сказали друг другу ни слова. Иногда он украдкой косился на круглое зеркальце и видел второпях то ее глаз, то маленькое розовое ухо с рубиновой сережкой, то нежную руку, поправляющую растрепавшийся пучок волос.
…— Сегодня был такой трудный день. Думала, хоть дома отдохну. И вот на тебе, — пожаловалась Аймисей.
— А ты, доченька, отдыхай, видишь, сколько у меня помощниц. И без тебя управимся, — сказала Аминат, не поднимая головы от миски, где она перебирала рис для плова.
— Скажешь тоже — отдыхай! — возмутилась Аймисей. — Разве я могу сидеть сложа руки, если в моем доме готовятся к проводам моего сына?
— Не вовремя, мать, ты все это затеяла, — вмешался и Ахмади, — ведь осень на носу, полевые работы в самом разгаре. Разве сейчас можно отвлекать людей? Конечно, они придут, но будут сидеть как на раскаленных углях. И председатель колхоза нас по головке не погладит.
— Вай, вы слышите, что говорит мой сын! — всплеснула руками Аминат. — «Не вовремя затеяла», «все тебя осудят»… Да можно подумать, что это я сама выписала внуку повестку в армию. И когда это ты видел, чтобы в день проводов люди работали в поле?! Такое бывает раз в жизни. Или ты не знаешь обычаев? Можно подумать, ты вырос не здесь, среди людей, а в глухом лесу, как дикий плод на ветке.
— А, тебя не переспоришь, — махнул рукой Ахмади и обратился к жене: — Аймисей, где ты думаешь накрывать столы? Наверное, лучше во дворе?..
— Конечно, во дворе. Ведь она уже пригласила зурнача Кади. Значит, будут танцы. Только бы дождь не помешал. Что-то не нравится мне эта серая туча на вершине Акаро, — и Аймисей озабоченно посмотрела в небо, где и вправду над горой клубился плотный дым.
— Аймисей, а где же, так сказать, виновник торжества? — спохватился Ахмади, — Не получится ли у нас свадьба без жениха?
— Я его видела, когда шла с работы. Он, разнаряженный в пух и прах, спешил в сторону озера.
Напоминание об озере почему-то подействовало на Ахмади раздражающе.
— Ничего, армия выбьет у него дурь из головы, — пробурчал он.
— Почему ты сердишься? — ласково дотронулась Аймисей до его руки. — Ведь сын весь в тебя. И голос, и волосы, и походка, и жесты, и такой же увлеченный. Помнишь, как ты потихоньку от всех мастерил в пещере крылья, чтобы полететь в небо, и однажды показал их мне. Тебя так и дразнили Икаром.
— Может, хоть он добьется своего, — вздохнул Ахмади и добавил совсем тихо: — А глаза? Чьи у него глаза?
— И глаза твои. Ничего он не взял от меня. Все, как есть, твое.
— Спасибо тебе, Аймисей, — голос Ахмади дрогнул. — Если бы не ты… — И он отвернулся, не договорив…
— Вай, Аминат, ты дожила до счастливого дня: твой внук вырос, стал мужчиной и идет служить в армию. Это ли не счастье? Поздравляю тебя, — и Патасултан, появившись в воротах с куском сала, завернутым в чистую белую тряпочку, обняла поспешившую ей навстречу Аминат.
— Вот как надо провожать в армию! — ахнула Патимат, восхищенно озирая большой двор, уставленный столами со всевозможным угощением.
— Дорогие мои сестры, родные мои, — растрогалась польщенная Аминат, — и вам желаю дожить до того дня, когда пригласите гостей на проводы своих внуков. Пусть они честно служат родине. Дай бог, чтобы они служили под солнечным небом!
— Только бы не было войны! — проговорили женщины.
— Ну что же вы стоите, присаживайтесь к столу, будьте здесь хозяевами, — снова оживилась Аминат, оправившись от мгновенного острого чувства страха и утраты.
— Вуя, и кто это пустил сплетню, будто Аминат сама ходила к военкому и просила, чтобы ее внука не брали в армию? — прошептала Патасултан своей соседке за столом, доярке Савдат.
— И чего только не плетут о нашей сестре, — вздохнула Савдат, однако с готовностью включаясь в разговор. — Недаром говорят: легче найти необъезженного коня, чем неоклеветанную женщину.
— Мужчины из рода Байсунгуровых всегда первые уходят в бой, — робко вставила Патимат, усаживаясь на табуретку и аккуратно расправляя на коленях платье.
А в это время за другим столом, где сидели семеро юношей, семеро призывников, шел совсем другой разговор. Там звучали юные голоса. То и дело слышались взрывы смеха. Парни передавали друг другу какой-то рисунок и весело обсуждали его, бросая взгляды то на Машида, краснеющего, как девица на выданье, то на соседний стол, где щебетали девушки. И среди них та самая, что была изображена на ватмане с кувшином на плече и глазами, опущенными долу.
Этот набросок Машид сделал в самом начале зимы, когда выпал первый снег и он по этому нежному и хрупкому снежку отправился с этюдником в горы, где неожиданно встретил Мугминат и где между ними произошел выразительный диалог.
«Ты почему всегда такая грустная?» — спросил Машид.
«Не знаю», — печально ответила Мугминат.
«А почему ты в школе все время плачешь?»
«Это из-за тригонометрии», — призналась девушка.
«Остановись! Не двигайся! — закричал Машид, до глубины души тронутый ее наивностью. — Я сейчас тебя нарисую».
