«Не надо, — слабо запротестовала Мугминат, однако не двигаясь с места, — мне пора идти, а то мама будет ругаться».
«Ну, пожалуйста! — взмолился Машид, входя в творческий азарт. — Я сам все объясню твоей матери». — И он, кидая торопливые, острые взгляды то на девушку, то на лист ватмана, стал быстро-быстро набрасывать первые штрихи.
Время от времени он давал девушке полезные указания:
«Подними выше кувшин. Опусти голову. Подвинься чуть вправо. Не напрягайся. Стой так, будто меня здесь нет».
Машид запечатлел и ее юный облик, и ледяные цепи гор, и дрожащий прозрачный воздух, и даже нежные трепетные снежинки. И хотя с тех пор они больше ни разу не разговаривали, Машид, встречая ее, всякий раз испытывал сильное волнение.
Этот рисунок и рассматривала сейчас молодежь, делая свои замечания, вынося свой приговор.
Потом рисунок перешел на другой стол, где сидели женщины. И там началось еще более горячее обсуждение.
— Вуя, да у него золотые руки! — воскликнула Савдат.
— И золотая душа! — подтвердила Патимат.
— Сегодня мы провожаем в армию не простого парня, а большого художника.
— И чтобы такого художника не приняли в училище… — подлила масла в огонь Патасултан.
— То-то и обидно, — подхватила Аминат, не чувствуя подвоха. — Если бы мой внук не умел рисовать, я бы сама сказала: «Спасибо, что не приняли, — из дровосека ювелира не выйдет». Но ведь его провалили, да, да, провалили… — все более распалялась Аминат.
Тут Аймисей подошла к мужу и незаметно ущипнула его за руку.
— Друзья! — поняв ее сигнал, поднялся Ахмади. — Мы здесь собрались не затем, чтобы обсуждать способности Машида, а для того, чтобы отметить день, когда сыновья становятся взрослыми. Раньше у нас в ауле таким днем считался день, когда отец начинал строить сыну дом, в котором юноша совьет свое собственное гнездо. Но времена меняются. Теперь наши сыновья взрослеют гораздо раньше. Если родина призывает своего сына в армию, значит, он уже вырос настолько, чтобы стать ее защитником. И поэтому в нашем ауле Струна возник новый обычай — считать этот день днем, когда взрослеют сыновья.
Все захлопали, зашептались, загомонили.
— Так пожелаем нашим сыновьям большой и счастливой дороги в зрелость! — выждав немного, продолжал Ахмади. — А если у кого есть какой талант, так служба в армии вовсе не зароет его в землю, а, наоборот, будет для него словно хороший дождь для доброго зерна. А теперь выпьем и закусим. Надо и мою мать уважить, она очень постаралась для сегодняшнего стола, — и Ахмади первым осушил свой бокал.
На несколько минут за столами воцарилась тишина. Слышно было только, как скрежещут о тарелку ножи, разрезая ароматное мясо, да булькает буза, выливаясь из горлышек запотевших в погребах кувшинов, да еще шумят деревья, растревоженные неожиданным порывом ветра.
И вдруг кто-то выкрикнул:
— Узлипат идет!
И все вилки застряли на полдороге ко рту. И все глаза устремились к воротам.
— Ах, как хорошо, что ты пришла! — запричитала Патимат, вскакивая с табуретки и пытаясь усадить на нее Узлипат. — Без тебя и праздник не праздник.
— Вот чей портрет надо нарисовать! — торжественно провозгласила Патасултан, поднимая к небу указательный палец. — Ведь от явной смерти спасла мою дочь.
— Одну, что ли, твою дочь она спасла? — обиделась Умужат. — Моя Хамиз два года ни кусочка не могла взять в рот. А теперь хоть мешок камней проглотит — все переварит.
— Извините, я опоздала, — оправдывалась Узлипат. — Вызвали в аул Мечери. Там у женщины были трудные роды. Но теперь все в порядке. Мальчик родился. Я так счастлива… Танцевать хочу. А почему нет музыки?
— Почему нет музыки? — как эхо подхватили женщины. — Узлипат хочет танцевать!
Ударил барабан. Зазвучала зурна. Узлипат вышла в круг.
— Ребята, что же вы сидите?! — закричала Умужат.
И семь призывников, как семь молодых, набирающих силу орлят, закружились вокруг девушки, что считалось данью особого уважения, ибо обычно, наоборот, несколько женщин танцевали с одним мужчиной.
— Ах, какая девушка! — воскликнула Патимат и чмокнула кончики своих пальцев.
— Даже если с ней будут танцевать мужчины всего аула, этого все равно будет мало, чтобы выразить, как мы, мужчины, уважаем ее, — сказал старый Абдулхалик, поднявшись из-за стола и подходя ближе к кругу танцующих.
— Эта девушка заслуживает такого счастья! На губах смех, на душе мир, а из каждого пальца вытекает бальзам, — подтвердила Патасултан и зашептала, наклоняясь к Абдулхалику: — А ее жених Башир что-то все тянет со свадьбой. Другие в ее возрасте уже водят за ручки детей. А он, видите ли, все учится. Ох уж мне эти ученые! Чует мое сердце, что-то здесь не так. Не заварил ли он в городе другую кашу?
— Не знаю, не знаю, — уклонился от разговора Абдулхалик. — Это их дело, пусть сами и разбираются.
— Вуя, сестра Патимат, — зашептала Патасултан в другую сторону, — ты никому не передавай, но я слышала из одного очень весомого рта, из которого никогда не вылетают пустышки цветов, а всегда только плоды, что у этого Башира есть в городе свое гнездо.
