— Прости меня, сынок, — неожиданно твердо сказала Аминат, и глаза ее, только что плачущие, сухо блеснули. — Но вы должны знать о горе, что мы испытали. А горе матери, потерявшей сыновей, ничто не может излечить, даже время. Наоборот, с годами оно только усугубляется. Когда началась эта проклятая война, Хамиз уже носила платок — наш подарок. Осенью наметили сыграть свадьбу. Но тут война! У меня хоть Ахмади вернулся живой. А Умужат потеряла всех; правда, и были у нее только муж да единственный сын. Осталась она с дочерью, как кукушка с одним яйцом. А разве можно в семье без мужчины? Даже кошка, выросшая в доме вдовы, не ловит мышей. Понемногу стали возвращаться с фронта мужчины. Стали мы уговаривать Хамиз, чтобы вышла замуж. А она и слышать не хочет. Как-то рано утром, тебя еще на свете не было, возвращаюсь с родника и вижу — возле заброшенной сакли двоюродного брата Байсунгура сидит на земле солдат и голову на руки уронил. Сам-то хозяин, знаю, погиб где-то под Курском. Жена его, такая тихая ласковая женщина, словно ласточка, сидящая в гнезде над своими яичками, ушла в трудовую армию рыть окопы, заболела воспалением легких и умерла. Смотрю я на солдата и думаю: кто бы это мог быть? А потом как осенило меня — да это же их сын Хасбулат! Он ушел из аула совсем мальчишкой, еще ни разу не бритым, как мой Ахмади. Окликнула я его. Он узнал меня, обнял и зарыдал как ребенок.
— Не к лицу солдату слезы, — вставил Шапи.
— Что ты понимаешь, сынок, — с укором проговорила Аминат. — Уходил из аула — и отец, и мать провожали, а вернулся к пустому гнезду. Привела я его к себе… Вай, сынок, забыла, к чему я об этом рассказываю. Ах да, Хамиз! Так вот, стал он у меня потихоньку отходить от своего горя, и замечаю: приглянулась ему моя Хамиз. Она нет-нет да забежит помочь мне по хозяйству. Как тут быть? Сказать Хамиз — язык сгорит! Смолчать — душа сгорит. Собралась я с силами и все ей выложила. Так она плакала, бедняжка, так убивалась. А как уходила к нему в дом, вернула мне платок. Держу я его в руках, а они горят, словно у меня в ладонях не платок, а жаровня. — И Аминат закрыла лицо руками.
— Бабушка, — обнял ее Шапи, ласково отводя ее руки, — а какие рисунки прислал Машид! Хочешь посмотреть?
— Вай, сынок, что же ты мне сразу не показал, — оживилась старуха. — Солнышко мое ясное, и там не забывает о своем ауле.
Но не успел Шапи достать рисунки, как в окно заглянул Омар:
— Шапи, тебя тетя Узлипат зовет, говорит, срочно ехать надо.
— Скажи, иду, — заволновался Шапи и, бросив недокуренный кальян, стал торопливо оправлять на себе рубашку.
— Хоть бы она скорее замуж вышла, эта длинношеяя! — в сердцах крикнула Аминат. — Совсем нет тебе покоя.
— Бабушка, ругай меня, а ее не трогай, — предупредил Шапи.
— Ты же хотел показать мне рисунки Машида.
— Потом, потом!
— Как о ней услышит, сумасшедшим становится, — всплеснула руками Аминат.
…Каждую поездку с Узлипат Шапи воспринимал как счастье. Быть поближе к ней, видеть, как она, усталая после операции или обычного будничного дня, засыпает на заднем сиденье, уронив голову на грудь или прижавшись щекой к дерматиновой обивке и совсем не думая о нем.
Или как утром, свежая после сна, улыбаясь ему, приближается к машине, на ходу привычно поправляя тяжелый пучок волос тонкой белой рукой с колечком на безымянном пальце.
Или же, отворив дверь больницы, окликает его своим чистым, ясным голосом, сама такая же ясная и светлая, в своем белоснежном халате похожая на лебедя…
Вся его жизнь была ожиданием момента, когда она позовет его, нет, не на свидание — об этом он даже не мечтал, — а в дорогу, и чем дальше — тем лучше.
И хорошо, если они поедут одни, без попутчиков. Как ненавидел Шапи этих назойливых попутчиков, которые вечно примазывались к ним: то им тоже надо в район, то необходимо в соседний аул, то на пастбище к чабанам.
Словом, редко Шапи удавалось остаться наедине с любимой. Вот и сейчас, не успел он дойти до больничного двора, как увидел Мугминат, которая совсем некстати прохаживалась возле «скорой», явно поджидая его…
«Тебя только здесь не хватало! — зло подумал Шапи. — Вечно кто-нибудь навяжется…»
— Мне сказал Омар, что вы едете в район, — как ни в чем не бывало улыбнулась Мугминат, — и я с вами; надеюсь, не тяжело будет твоей машине. — И она, не дожидаясь ответа, открыла дверцу и плюхнулась на переднее сиденье — законное место Узлипат. Эта ее беспардонность совсем рассердила Шапи:
— Могла бы и пешком спуститься, здесь рукой подать, — буркнул он. — Еще не знаю, куда Узлипат скажет ехать, она же хозяйка.
— Это тебе она хозяйка, а мне никто, — ответила Мугминат.
И снова, второй раз за этот день, Шапи удивился: «Вот тебе и тихоня!» — и покосился на нее с некоторым интересом.
Увидев выходящую из дверей Узлипат, он резко крутанул руль, намереваясь подъехать к самому крыльцу.
— Вай, Шапи, — схватилась за руку Мугминат, — осторожнее, я еще хочу пожить.
Шапи бросил на нее злой взгляд, но ничего не сказал.
