— Я понимаю, мать, — уже оттаивая, проговорил Ахмади. — Понимаю, что так жить нельзя, что я должен взять себя в руки, измениться сам и изменить свою жизнь. Но как, как?! Я все время об этом думаю.
— И еще, сынок, — совсем тихо проговорила Аминат, — ты должен знать: Сурхай очень болен. Я подготовила себя к самому худшему. Ты остаешься единственным мужчиной в нашей семье.
— Скажи, мать, Аймисей жаловалась на меня? — снова заволновался Ахмади.
— Зачем ты, сынок, второй раз об этом спрашиваешь? Я же тебе сказала, что нет. Она плакала, вот я и подумала, что это ты ее обидел.
— Она плакала? — вскинулся Ахмади.
— Ну да! А когда я спросила, что с ней, она сказала, что у нее болит зуб, — не очень ловко соврала Аминат.
Но Ахмади и внимания не обратил на эту ее немудреную ложь. Все его мысли были сосредоточены на том, что Аймисей, его жена, его любимая, девочка, с которой он встречал рассвет у семи родников и которую мечтал сделать счастливой, плакала из-за него. Он вскочил и побежал к ней, чтобы вымолить у нее прощение и обещать, обещать, что все теперь, с этого дня, будет у них по-другому.
Следом за ним, обмирая от страха за него, спешила Аминат.
Вот тогда-то ей и пришла в голову спасительная мысль огородить проволокой эту опасную тропинку.
Но настала пора снова вернуться в сегодняшний день. Была суббота. И все аульчане собрались у подножия горы, где было решено установить памятник погибшим.
— Что-то Узлипат не видно. Уж не заболел ли кто? — спросила Патасултан у Аминат, когда они собирали лопатами щебень, расчищая участок.
— Узлипат с Мухтаром поехала в Махачкалу. К нам приезжает зубной врач. И еще, говорят, дают какую-то машину, которая сверлит зуб, притом совсем не больно, — ответила Аминат.
— А как же Шапи отпустил Узлипат с Мухтаром? — полюбопытствовала Патасултан. — Ведь, говорят, он потому и пошел работать на «скорую», чтобы никто другой ее не возил.
— Не знаю, что люди говорят, а я тебе скажу как сестре, что мне эти разговоры как колючка в горле — ни проглотить, ни выплюнуть.
— Неужели вы не можете женить его? — не отступала Патасултан. — Есть же девушка, которая по нем сохнет.
— Вай! — Аминат даже уронила камень себе на ногу. — Мы еще и иголку не взяли в руки, а люди уже видят за ней нитку, длиннее самой жизни. Скажи хоть, кто эта девушка?
— Вай, сестра Аминат, пусть сгорит мой язык, но это не я придумала. Все замечают, как зачастила одна девушка в его лудильню.
— Вай, да кто же эта девушка, я тебя спрашиваю? — не выдержав, громко выкрикнула Аминат.
— Тсс, зачем так кричать? — зашептала Патасултан, оглядываясь вокруг. — Отверни платок, я скажу тебе на ухо.
И Патасултан, еще раз оглядевшись вокруг, приблизилась к Аминат и что-то ей шепнула.
— Вай! Вай! Люди, как закрыть вам рты! — ударила себя по коленям Аминат. — Она же ходит к Шапи, потому что им обоим поручили собрать фотокарточки погибших. Она чиста как снег, еще не коснувшийся земли.
— И зачем я только тебе сказала, — расстроилась Патасултан. — Я думала, ты обрадуешься, а ты, оказывается… Если все знают, что твой внук сохнет по Узлипат, то почему нельзя знать, что другая девушка сохнет по нем.
— Ты что? — опешила Аминат. — Неужели ты такая наивная? Это же совсем разные вещи, как небо и земля, горы и пропасть! Когда все знают, что парень влюблен в девушку, — это же для нее честь. А когда девушка сохнет по парню, то все наоборот — это для нее позор. Никогда в роду Байсунгуровых не было мужчины, из-за которого бы чернили девушку, — гордо закончила Аминат.
В это время до слуха ее донеслась песня. Пели школьники, работавшие неподалеку.
— Вай, сестра Аминат, — насторожилась Патасултан. — Разве можно петь в таком месте? И о чем только там директор думает. Мы же здесь все равно что роем… роем могилу, — голос ее задрожал, она вытерла глаза кончиком платка, — да не одному человеку, а поди… поди…
— Что ты, сестра Патасултан, — живо возразила Аминат. — Какая же это могила? Это памятник Победы. Пусть поют. Я не потому посмотрела в их сторону, что я их осуждаю, а потому, что вспомнила эту песню. Ее так любили Мария и Сурхай, — вздохнула Аминат, — а я в ней понимаю только одно слово «Катюша».
Но даже это воспоминание не могло отвлечь Аминат от того, что сообщила ей Патасултан.
«Какой бы конь ни вытоптал поле, все думают на того, что не заарканен, — рассуждала она сама с собой. — Так, пожалуй, не успеешь оглянуться, как наживешь врагов в своем ауле. И то сказать, чьим родителям понравится, когда треплют имя их дочери… Нет, и ста друзей мало, если у тебя появился хотя бы один враг. Мой-то Шапи уже с усами и бородой. Мугминат против него ребенок. Выходит, мой бородатый обманывает ребенка!» Аминат задохнулась от этой мысли, открывшейся ей столь неожиданно.
И тут как раз — легка на помине — появилась Мугминат.
— Бабушка! — закричала она, с разбегу налетая на Умужат. — Вот, достала еще три фотокарточки, — и она весело прокрутилась на острие каблучка, оставляя на влажной податливой земле глубокую и острую вмятину.
