В лицо бил ветер. Небо из несущихся чугунных плит, которые не сегодня-завтра грозили просыпаться снегом. От быстрого шага сбилось дыхание, неровными толчками оно вырывалось изо рта, превращалось в пар, а потом таяло в воздухе. В боку закололо. Сердце колотилось то ли от быстрой ходьбы, то ли от мысли, что в течение ближайшего получаса она увидит Сашку. Может быть Сашка снова сядет рядом с ней на лекции; может он улыбнется ей своей широкой обезоруживающей улыбкой; может быть он посмотрит на нее тайком, украдкой, так, как она собиралась посматривать на него.
Крыльцо корпуса в перерыв похоже на людской муравейник. Студенты шли неспешно парами, бежали по одному, сбивались в стайки по несколько человек и галдели, радуясь жизни. Вон он, Сашка, стоит с маленькой группкой ребят: Эдик, серьезный и все еще прыщавый староста Вовка, миниатюрная Эллина и высокая, красивая как модель с обложки журнала, Марина.
– Какие лююююди! – протянул Эдик, раскрыл ей навстречу руки и заключил в объятия. – Ты почему опаздываешь, детка? За пропуск лабы по схемотехнике будешь писать объяснительную в деканате!
– Дашка, привеееет! Как дела?
– Привет. Нормально.
Она посмотрела на долговязого, громкого Эдика, который всегда раздражал ее своими глупыми шутками, дурацкой манерой разговаривать и способностью немедленно и без остатка заполнить собой любое помещение и заглушить любую компанию, не обращая внимания на поднятые брови и недовольные лица, и неожиданно для себя сказала:
– У меня мама в больнице. У нее рак. Сегодня ей начали химию.
Улыбки мгновенно стерлись с лиц ребят.
– Фигово, – уже без шуток произнес Эдик.
– Да. – подтвердила она.
– А знаешь, детка, может все еще будет хорошо. Ну, может лекарство поможет и твоя мама поправится… – прошептал Эдик.
Даша улыбнулась странной перекошенной улыбкой и ответила:
– Лекарство лишь поможет купить ей немного времени. И сколько именно, никто сказать не может.
– Тебе надо поговорить с Любой, – вставил Сашка, – она рассказывала мне о гении у них на кафедре. Он как раз и занимается разработкой нового лекарства против рака.
– Я поговорю. Спасибо, Саш.
Глава 6
Выходные принесли шокирующую новость: Дашина мама заболела. Конечно, заболела она не только что, а довольно давно, но подруга даже не замечала этих маленьких перемен в матери: погасший взгляд, усталость, странные недомогания, которым находились вроде бы логичные объяснения.
И как бы ни сочувствовала Любава лучшей подруге, как ни болело у нее сердце за Марину Анатольевну, которая с детства с радостью привечала ее в своем доме, поила чаем с домашними плюшками и радовалась успехам, будто она была ей родная дочка, все же Любава не могла отделаться от мерзкой мысли, которая сейчас скользким червячком точила ей мозг. У Марины Анатольевны низко дифференцированная аденокарцинома эндометрия. Рак. А это значит, что у нее появился уникальный шанс проверить свою теорию в работе, а заодно и Роману Юрьевичу закрепить результаты исследований.
В понедельник сразу после пар Любава отправилась в биологическую лабораторию Бекка. Еще только надевая белоснежный халат и перчатки, она из-за двери услышала крики.
– Где эта сволочь? Я его убью! Прирежу! Башку оторву! – орал, то и дело срываясь на визг, профессор Роман Юрьевич. Щуплый, как и все холерики, крайне вспыльчивый, он в ярости бегал из угла в угол, брызгая слюной и трагически поднимая руки к небу. Притихшие сотрудники и студенты, как куры на завалинке, сидели рядком за своими столами, боясь неосторожным словом еще больше разозлить рассвирепевшего профессора.
Беда заключалась в том, что накануне Бекк в очередной раз изменил формулу и поручил одному из студентов сделать лабораторным крысам инъекции. Проследить за этим сам он успел: надо было бежать в учебный корпус читать лекцию потоку общей терапии. А потом он узнал, что все крысы сдохли. Все до единой. И сегодня горе-медик в лабораторию не явился и на звонки не отвечал, видимо справедливо опасаясь кары небесной в лице сумасшедшего ученого.
Вообще в смерти подопытных животных не было ничего удивительного. Работа то давала результаты – Роман Юрьевич явно, как ему казалось, находил в действии нового препарата какой-то прогресс, то заходила в тупик: вся ловко построенная им схема неожиданно разваливалась из-за маленькой несостыковки. Концы терялись и приходилось начинать все заново.
– Нет, вы видели, а? – не мог успокоиться Бекк. – Он даже не запротоколировал время смерти! Просто уколол всех и свалил в закат! – Он остановился напротив Любавы. – Чкалова. Нам нужны добровольцы. – сказал он таким тоном, будто она могла вынуть из рукава с десяток раковых больных, согласных на любые эксперименты, лишь бы им дали призрачную надежду на выздоровление.
– Я… Ээээ… Может, мне Оксане Анатольевне позвонить, пусть она поспрашивает в отделении?
– Звони, – сказал он тоном, не терпящим возражений.
