Я стою во дворике и смотрю, как он забирается в темно-бордовый «Форд Таурус». Меня подташнивает, потому что я все испортила. Кэмерон жила здесь. Где-то рядом недостающие кусочки, которые могут показать ее целиком. А что теперь? Можно попытаться обойти соседей и молиться, чтобы кто-нибудь здесь вспомнил ее или рассказал мне что-то полезное о Гилбертах. Но я не испытываю особого оптимизма на этот счет.
«Таурус» добавляет газа, сворачивает с Ивовой на Фиговую, едва не задев стойку с почтовыми ящиками, а потом возвращается мальчишка на своем трехколеснике, заходя на новый круг. Его взгляд прикован к Сверчку. Дети всегда фокусируют внимание на собаках.
Я машу ему, но его взгляд холоден. Потом взгляд проскальзывает мимо меня, и мальчик оживает. За мной бесшумно открылась дверь.
— Привет, Кайл, — произносит голос.
— Привет, Гектор, — отвечает мальчишка. — Можно, я зайду ненадолго? Мамы нет дома.
Я смотрю то на одного, то на другого, слишком удивленная, чтобы говорить.
— Через минутку, ладно? Мне надо поговорить с этой тетей.
Знакомое потертое ковровое покрытие тянется через гостиную до маленькой кухни, ветхой и когда-то ярко-зеленой. Вся мебель — стол, стулья и диван с темным пятном на спинке. Сверчок садится рядом со мной; Гектор стоит, подбоченившись, изучает меня, изучающую его. Ему двадцать один или двадцать два, у него мускулистые предплечья, татуировки уходят под рукава полинявшей синей рабочей рубашки. На шее тоже татуировка. Группа переплетенных затушеванных пузырьков, похожих на шкуру питона. Темные джинсы с отворотами спускаются на грубые черные ботинки со стальными носками.
Он суровый парень, однако я не ощущаю угрозы. Инстинкты подсказывают, что он хотя бы выслушает мои вопросы. Возраст и цвет кожи дают хорошие шансы, что он — мальчик с фотографии или еще один брат Кэмерон. Вдобавок он открыл дверь.
— Гектор, меня зовут Анна Харт. Я пытаюсь отыскать пропавшую в Мендосино девушку.
По его темным глазам пробегает тень.
— Что с ней случилось?
— Мы точно не знаем. Она исчезла из дома вечером двадцать первого сентября, и с тех пор о ней никто не слышал. Меня тревожит, что кто-то мог ее похитить.
— Я слышал о той, другой девчонке из Петалумы. Ваша не встряла во что-то такое?
— Не знаю. Хотела бы я знать.
— Слышал, вы говорили, ей пятнадцать? У меня есть сестра, ей должно сейчас быть столько же.
Я затаила дыхание, надеясь, что он продолжит. И он продолжает.
— Мне было одиннадцать, когда они нас разлучили.
— Девушку, которую я ищу, удочерили в восемьдесят втором году. Гектор, как звали вашу сестру?
— Лиза.
У меня в горле что-то скручивается, потом меня затопляет облегчение. Надежда.
— Вы можете рассказать подробнее?
Он тяжело садится на диван, тянется к полу за пачкой «Кэмела» рядом с синей стеклянной пепельницей и закуривает.
— Должно быть, мои знали, что социальные службы собираются нас забрать, но и слова не сказали. Бывает же такая гребаная херня.
Я сажусь на стул напротив него, Сверчок улавливает сигнал и ложится рядом. Я вижу, как напряжены лицо и руки Гектора.
— И что было дальше?
— Я всего не знаю. Папаша вязался с кучей всякого дерьма. Типа наркоты. Несколько раз приходили копы, а потом кто-то из соседей сделал анонимный звонок насчет «неисполнения обязанностей». — Он практически выплевывает последнюю часть.
— Я разговаривала с вашим отцом?
— Этот кусок дерьма? Это мой дядя Карл. Папаша давно отправился в Сан-Квентин[45]. До сих пор сидит там, насколько я знаю.
— Почему Карл не захотел со мной говорить?
Гектор шумно выдыхает через нос. Я задала нелепый вопрос.
— Ну, вы же со мной разговариваете.
— Мне скрывать нечего. И еще у меня такое чувство, что вы здесь по важному делу. У вас бывает такое ощущение?
«Да. Прямо сейчас, здесь».
— А ваша мать, где она?
Гектор пожимает плечами, хмурится.
— Давно свалила из города с каким-то утырком. Удивительно, если она до сих пор жива. Она еще тогда здорово напрягалась, чтобы кончиться.
— Почему вас с сестрой разлучили?
— Даже не знаю. Я прихожу домой из школы, а Лизы нет. Социальные работнички сидят… — Он так сильно скребет плечо, будто та боль все еще здесь, в его руке, жалит или ноет. Мне знакомо это побуждение. И его бесконечная тщетность. Тебе никогда не дотянуться до места, которое болит.
— Так вас тоже усыновили?
— Не-а. Наверное, я был слишком взрослый. Меня отправили в детдом, но я сбежал. — У него еще полсигареты, но он тянется за пачкой и стискивает ее для поддержки. Целлофан шуршит в его ладони. — Я сбегал раз пять или шесть, потом отправился в сиротскую общагу, когда никто не захотел меня взять. В восемнадцать вернулся сюда, но родителей не было. Карл не особо меня любит, но он вообще всех ненавидит. Вы сами видели.
