— Мне очень жаль. — Мои слова звучат сейчас так же пусто, как звучали, когда их повторяли мне чужие люди, пока я росла. Язык иногда подводит, но мне по-настоящему жаль Гектора. Он достаточно взрослый, чтобы все помнить. Боевые раны детства. Потерю сестры, растерянность, вытеснение. Боль. Он — я, а Лиза — его Эми или Джейсон. Оба. Но сейчас близятся новые потери. Новая трагедия.
— Они должны были мне сказать, что не могут о ней позаботиться. Я бы сам справился. Мы бы что-нибудь придумали. По крайней мере, были бы вместе. — Его зрачки расширяются, мерцают от эмоций. — Они привезли ее домой из больницы, и это был лучший день моей жизни. Раньше был только я и весь этот шизанутый народ. А потом? Я заботился о ней.
Мне хочется плакать. Но я только киваю.
— Мы спали, как щенки, на матрасе на полу. Я обнимал ее вот так. — Гектор поднимает руки, чтобы показать мне. — Мы всегда были вместе. Кто-нибудь только глянет на эту девочку, и я уже рядом. Понимаете?
Я понимаю. Дикарская верность в его голосе уносит меня в то самое Рождество с Джейсоном и Эми. К тем часам и дням, будто заключенным в пузырь, где ничто не могло нас коснуться.
— Ты ее защищал.
Гектор сильно затягивается «Кэмелом»; бумага шипит, пока он борется с прошлым.
— Я старался. Наши родители были реально не в себе, но ведь все такие, да?
«Не все», — хочется сказать мне, но я понимаю, что у него нет причин мне поверить.
— Каким она была ребенком? Тихим?
— Лиза? — У него рубленый смех, резкий и неожиданный. — Эта девчонка все время тараторила или плясала. Она пела в ванне, носилась по улицам. Садилась у почтового ящика и играла. Играла с камушками, представляете? И пела.
Внезапно я вижу ее, эту девочку. Он призвал ее, и от этого я чувствую себя выпотрошенной. Как это вышло, что за одну жизнь у нее украли две?
— Вы можете вспомнить какое-то событие до того, как вас разлучили? Происшествие, которое могло изменить поведение Лизы? С ней бывало, что она вдруг затихала, начинала плакать или внезапно пугалась?
— А что? О чем вы думаете?
— Не знаю. Я хочу, чтобы вы на это взглянули. — Вытаскиваю из кармана листовку об исчезновении Кэмерон, разворачиваю и показываю ему.
— Вот дерьмо, — шепчет он и откладывает сигарету. — Это должна быть она. — Подносит листовку ближе, качает головой взад-вперед; глаза его блестят. — Поверить не могу. Она такая красивая, такая взрослая… Вы должны ее найти.
— Я делаю все, что могу. Что вы еще замечаете?
Гектор долго изучает листок.
— Это ее глаза. Глаза Лизы. Но она выглядит здесь очень грустной. Верно?
— Я тоже так думаю, Гектор, и хочу выяснить почему. Жизнь — штука нелегкая. Мы с вами это знаем, но я не могу представить, как эта девочка сидит у почтового ящика и поет камушкам.
Чувствую, как Гектор пропускает через себя мои слова. Он крепче сжимает листок, ногти у основания белеют, словно ему хочется втиснуться внутрь и коснуться ее. Помочь ей.
— Моя Лиза была бойцом, — наконец произносит он. — Блин, эта девчонка была упрямицей. Попробуй отобрать у нее игрушку или снять с качелей раньше времени, и будешь иметь дело с тигром. Она складывала кулачки вот так. — Гектор поднимает руку, строит гримасу, и я понимаю, что сейчас он ее видит, так близко, что можно коснуться. — Свирепая.
— Так что же случилось? Именно это я хочу знать. Поэтому я приехала сюда. Выяснить, не смогу ли разобраться. У вас сохранились какие-нибудь детские фотографии?
Он мотает головой.
— Ничего такого, извините. — Снова глядит на листок и говорит: — Могу я оставить его себе?
— Конечно. И я напишу вам свой номер. — Переворачиваю листовку, пишу номер офиса Уилла и свое имя. — Если надумаете что-то полезное, дайте мне знать. И я могу держать вас в курсе, если хотите.
— Ага. — Гектор вытаскивает из кармана мятый чек, царапает на нем свой номер, протягивает мне. — Если я хоть чем-то могу помочь, дайте мне знать, лады? У вас же есть люди, которые ее ищут, верно?
— Есть.
— Хорошо.
Он провожает меня до двери, Сверчок идет следом. На косяке, примерно на уровне глаз, черное смазанное пятно размером с ладонь. Дверная ручка пластиковая. Это место кажется настолько тесным, обшарпанным и безнадежным, что меня подмывает забрать Гектора с собой, бросить его на заднее сиденье машины со Сверчком и бежать без оглядки. Но он давно перестал быть ребенком. И в любом случае не просит, чтобы его спасали.
Я возвращаюсь в Мендосино поздним вечером. Проезжаю мимо офиса шерифа, надеясь, что Уилл еще на работе, и застаю его в машине. Он собирается домой. Опускает стекло, когда я ставлю «бронко» рядом. Я не успеваю выдавить «привет», когда Уилл говорит:
— Где тебя носит? Я уже несколько часов тебя ищу.
— Я говорила тебе, что собираюсь в Сакраменто.
— Даже с учетом всей бюрократии я думал, что услышу тебя не позже двух. В чем проблема?
— Не хочешь выпить? — иду на попятную. — Я объясню.
Его лицо не смягчается.
— Пойдем в офис. Тяжелый день выдался… Мне есть что тебе рассказать.
Я иду за Уиллом — Сверчок бежит за мной — в пустую переговорную со слабенькими лампами дневного света. Уилл плюхается на ближайший стул.
— Ну?
