— На самом деле, — вмешалась Ванесса, — именно этого я и хочу.
Джо закашлялся, выдыхая дым.
— Вы серьезно?
— Ну, требовать от вас список прямо здесь и сейчас было бы несколько грубо. Я хочу предложить вам место в совете Благотворительного фонда Слоунов.
Ванесса Белгрейв была урожденная Ванесса Слоун, единственная дочь Артура и Элеоноры Слоун из Атланты. Семья Слоун — лесная промышленность, банки, текстильные фабрики, летний отдых на Джекилл-Айленд, два раза в год балы, каждый сезон задающие тон всем прочим светским мероприятиям, — могла похвастаться генералами и Войны за независимость, и Гражданской. В общем, если какое семейство в Джорджии могло претендовать на королевский статус, то разве что Слоуны.
— Что, есть вакансия?
Мэр закивал:
— Джеб Тосчен скончался.
— Какая печальная новость.
— Ему было девяносто два, — сказал мэр.
Джо поглядел в сияющие глаза Ванессы. Это явно ее угнетало. Но ведь правда, все остальные благотворительные фонды шли ко дну, тогда как основанные Джо если и не процветали, то хотя бы крепко стояли на ногах. Частично ввиду способности Джо организовывать сбор средств, но главным образом ввиду того, что можно здорово снизить накладные расходы, если умело выцыганить половину товаров и строительных материалов.
— Пусть кто-нибудь позвонит моей секретарше, — сказал в итоге Джо.
— Это означает «да»? — спросила Ванесса.
— Очень близко к тому, дорогая. — Ее муж улыбнулся Джо. — Мы пока еще работаем над пониманием того, что отсутствие отказа не всегда означает согласие.
Ванесса улыбнулась:
— На самом деле мы работаем над пониманием того, что я предпочитаю слышать «да».
Джо протянул руку. Она пожала ее.
— Пусть утром кто-нибудь свяжется с моей секретаршей. Мы должным образом все обсудим.
Ее рукопожатие было крепким, и он не удивился бы, услышав, как хрустят его кости или скрипят ее зубы.
— Обязательно, — сказала она. — И спасибо за участие.
— Всегда пожалуйста, миссис Белгрейв.
Фредди Диджакомо отыскал Уайетта Петтигрю в родильном отделении больницы Святого Иосифа. Уайетт обеими руками держал новорожденную дочь, а его сигарета дымилась в пепельнице на колене. Имя еще не выбрали, хотя жена его, Мэй, почти решила назвать ее Вельмой, в честь своей бабушки. Уайетт предложил назвать Гретой, но Мэй отнеслась к этому с прохладцей, потому что давно заметила, как Уайетт слишком подолгу листает номер «Фото плей» с фотографией Греты Гарбо на обложке.
Пришла монахиня, сестра Мэри Теодора, и забрала у него дочь. Уайетт смотрел ей в спину, и чувство гордости за новую жизнь, именно им приведенную в мир, боролось с облегчением от того, что больше не нужно держать в руках этот сверток, визжавший, как поросенок, который свалился в колодец. Пока сестра его не забрала, Уайетт со страхом думал, что вот-вот его уронит. А еще ему казалось, что он дочери не понравился — она на него даже не смотрела, она пока ни на что не смотрела, — но она чуяла его запах, и запах ей был неприятен. Уайетт понятия не имел, что будет делать, как жить дальше, как нужно изменить свой образ жизни и свои планы, чтобы в них поместилось это крохотное неразумное существо. Он не сомневался, что с ее появлением в сердце Мэй останется еще меньше места для него.
«Господи, — подумал он, — а она хочет еще троих!»
— Хорошенькая девочка, Уайетт, — сказал Диджакомо. — Вырастет, задаст жару парням. Вот увидишь.
— Спасибо.
— Ты должен гордиться.
— Я горжусь.
Фредди хлопнул его по спине:
— А где же сигары?
Уайетт обнаружил коробку в кармане своего твидового пиджака. Достал одну сигару, срезал кончик, дал Фредди прикурить, и тот хорошенько затянулся, чтобы разгорелся алый огонек.
— Уайетт, мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.
— Сейчас?
— Вечером будет в самый раз.
Вся семья Мэй была в сборе, половина родни торчала в больничной палате, другая — дома. Та, что торчала дома, ждала, чтобы он наполнил холодильник, опустошенный ими же накануне. А та, что в больнице, считала, что он должен ухаживать за женой, у которой были трудные роды, или, по крайней мере, стоять рядом, пока они ухаживают за ней. Положение было безвыходное. Все они — пять братьев, четыре сестры, сердито молчавшая мать и сердито ворчавший отец — давно поставили на нем крест как на человеке никчемном. И теперь если и обращали на него внимание время от времени, то лишь для того, чтобы укрепиться в своем мнении.
— Ума не приложу, — сказал Уайетт, — как ей объяснить, что мне нужно на работу.
Фредди улыбнулся, глаза у него были добрые.
— Знаешь, что я заметил? Намного легче просить у женщины прощения, чем разрешения. — Он снял со спинки стула свой плащ. — Так тебя ждать?
