За последние годы собственные видения Ашур-Кая становились все более редкими и беспорядочными. Слабел ли он со временем, проведенным в Империи Ока? Могло ли быть так, что он искал опору для своих угасающих сил?
Мы потихоньку приближались. Похолодевшие от заявлений Солнечного Жреца руки нащупывали оружие в кобуре. Телемахон держался слева от меня, Леор — справа, а Гира кралась, припав к палубе и прижав уши к песьему черепу. Восседающий на троне призрак пребывал в рассеянности — его заворожило нечто невидимое и неслышимое для всех нас.
— На каждого из вас есть стих и припев в Песне, исполняемой Хором Императора. Предупреждения о возвышении, о пробуждении, об убийстве и огне меж звезд. Такими вы намерены стать? Орудиями разрушения? Проклятием Человечества?
— Человечество уже забыло, кто мы такие, — сказал Телемахон. — Мы изгнанники. Просто сказки, которыми пугают детей, чтобы те слушались.
— Я прошу вас повернуть назад, — повторил Солнечный Жрец.
Его золотое лицо покрывали смазанные пятна — отражения красных осветительных сфер мостика.
— Этого не будет, — ответил я.
Телемахон не стал обнажать мечи, а вскинул свой болтер. Он прицелился, с хрустом ударив оружием о наплечник. Цепной топор Леора коротко взвизгнул. В моей руке был привычный вес Саэрна.
Очередное требование внимать еще не начертанному будущему, вместо того чтобы принимать собственные решения, вызвало у меня лишь раздражение. Ашур-Кай. Саргон. А теперь и этот выходец с того света.
Больше всего мне запомнились глаза Солнечного Жреца. Взгляд, который должен был быть безжизненно-металлическим, ярко выражал выполненную в холодном золоте эмоцию. Он боялся. Боялся нас. И впрямь — он явился в этом безобидном обличье лишь для того, чтобы повстречаться с убийцами. Это не было воплощением мощи Императора. Всего лишь отчаянный последний вздох умирающего. Чтобы говорить от имени Императора, психическое месиво варпа породило жестокого и трусливого посланца.
— Ты бы уничтожил нас, если бы мог, — с вызовом сказал я ему, — но мы миновали Огненный Вал. Ты можешь только швырять на корпус горящих Нерожденных, а когда это не срабатывает — прибегать к мольбам. А теперь взываешь к нашей морали? Призрак, ты проповедуешь нравственность не тем слушателям. С чего нам поворачивать назад? Что ждет нас тут? Чему ты пытаешься помешать?
Одеяние медленно колыхнулось, и дух поднялся с моего командного трона. Мы с Телемахоном крепче сжали оружие, стоя в полной боевой готовности. Пистолет Леора дернулся и раскатисто загрохотал на расстоянии чуть более полуметра от моего правого уха. Болт попал восставшему мертвецу в грудь, разметав по трону грязные обрывки ткани и внутренности.
— А ну-ка сядь на место! — ощерился Леор на призрака.
Несмотря на пробитую в груди дыру, Солнечный Жрец не упал. Его тонкие пальцы заметно задрожали. Под кожей на руках потемнели вены. Металл лица начал тускнеть и ржаветь, старея у нас на глазах.
— Вы — погибель империй, — сказал нам дух, распадаясь на месте. — Вы станете концом Империума. Этого ли вы желали для себя, когда детьми впервые взглянули на ночное небо своих родных миров?
Он указующе простер руку, из-под чернеющих ногтей которой сочилась зловонная жидкость. Девственно-белое одеяние замарали кровь и экскременты. Выступающие пятна медленно расползались. Золотое лицо покрылось паутиной трещин.
— Конец Империума… — задумчиво произнес Телемахон.
Леор фыркнул:
— На мой вкус, малость театрально, но звучит приятно.
Солнечный Жрец упал на четвереньки, покорившись разрушающему его гниению. Внутри предплечья с сухим резким треском переломилась кость, и он рухнул на палубу кучей тряпья. Вокруг нас клубился смрад разложения. Телемахон подошел к умирающему и поставил сапог ему на спину.
— Маленький призрак, я сам хозяин своей судьбы и не люблю пророчеств.
Возможно, в этом я был впервые согласен с ним. Он пнул разлагающегося жреца в бок, принудив привидение перекатиться на спину. Я ощущал, насколько слаба его злость — эмоция присутствовала, но ей не хватало пыла. Еще недавно он бы наслаждался насилием, чувствуя возбуждение от власти над другим существом, — однако это удовольствие было одним из множества, которых я его лишил. Теперь Телемахон мало что чувствовал, если только я не позволял ему этого. Не существовало лучшего способа держать его в узде, чем контролировать ощущения, ради которых он жил.
