Второй (и последний) очерк о газетчиках доисторических времён.
Нет больше наборного цеха. Целый мир ушёл — и теперь уже не вернётся. За каких-нибудь несколько лет вымерли членистоногие, голенастые линотипы, а с ними за компанию — угрюмый матричный пресс и тискальные станки, канула в вечность архаичная, чуть ли не Гутенбергом придуманная терминология, выветрился прошибающий ознобом запах мазилки (адской смеси нашатыря с керосином и ещё с чем-то маслянисто-белым), — единственного вещества, способного смыть типографскую краску с ладоней.
Газету теперь делают на компьютерах. Вся типография съёжилась до размеров системного блока. Нет, я понимаю: так, конечно, опрятнее, тише, современнее, но… Не то. Совсем не то. Таинственность ушла, эзотерика. А компьютер… Ну что такое по нашим временам компьютер? Так… Нормальный электробытовой прибор.
Где вы, гранки, талеры, шило метранпажа, стальное сияние строкомера, таинственная должность выпускающего?..
— Это вроде швейцара что-то? — недоумённо переспросил один мой знакомый, узнав, кем я теперь работаю (давно, году этак в восемьдесят первом). Впрочем, тут же сообразил, что нанёс мне смертельную обиду и счёл нужным оправдаться: — Ну, я не знаю, может, у вас там организация большая: один швейцар — впускает, другой — выпускает…
А сманил меня в выпускающие… Кстати, на должность эту всегда сманивали, причём сам процесс сильно напоминал вербовку. Ходили по редакциям заводских газет, нащупывали слабую душу, прельщали корочками «Волгоградской правды».
Кто ходил, кто прельщал? Да сами же выпускающие. Точнее — бывшие выпускающие, дослужившиеся до высокого звания заместителя ответственного секретаря. Дело в том, что, заняв вожделенное кресло, ты по неписаному правилу должен был подыскать себе замену. А где её найдёшь, как не в заводских многотиражках! В областных-то газетах все умные. Рассказывают даже, будто в прежние времена, если проштрафился журналист, то его в порядке наказания загоняли в выпускающие сроком на месяц. Видимо, считалось, что больше интеллигентный человек просто не выдержит.
И это вполне вероятно, если вспомнить, с какой робостью и неохотой обитатели десятого этажа, где располагалась редакция, заглядывали по необходимости в наборный цех. Некоторые оправдывались боязнью заблудиться. Охотно верю. Но главная причина, по-моему, всё-таки заключалась в другом.
Советский журналист — существо, избалованное всеобщим уважением: как-никак пресса! Рупор Партии и Правительства. А в наборном — никакого тебе почтения: высмеют, пренебрегут, в полиграфической безграмотности уличат. Антагонизм редакции и типографии — явление древнее.
Вот например: приоткрывается дверь и в цех просачивается молоденький, только что из вуза корреспондент. У него молочно-бледное удлинённое лицо иконописных очертаний, рыжие волосы шалашиком и рыжая борода. Цвета хны.
Стоит мнётся. Наконец суровая Филипповна (метранпаж «Волгоградской правды») неприветливо осведомляется о цели визита.
— Да я, собственно, хотел спросить… — лепечет вошедший. — Нельзя ли… немножечко типографской краски… чёрной…
Все с интересом поворачиваются к рыженькому гостю.
— Бороду, что ли, красить? — спрашивают, подмигнув.
Тот шалеет окончательно.
— Нет… — испуганно признаётся он. — Обувь чистить…
В ответ — даже не обвальный — обломный хохот. Вы себе вообще запах свежей типографской краски — представляете? А маркость её? А неотстирываемость? Нет, вряд ли он мог до такого сам додуматься — это его, наверное, какая-нибудь зараза подговорила пойти спросить. В редакции тоже ведь шутников полно!
Короче, корреспондент исчезает. Медленно истаивает на глазах подобно струйке дыма. О метранпажах он теперь будет вспоминать долго и с уважением. Рабочий класс. Гегемон. Гегемопотам.
И, если предложить этому рыженькому стать выпускающим, то есть осесть в наборном на неопределенный срок, — догадайтесь с трёх раз: что он вам ответит? А вот сотрудник заводской газеты — дело другое. В большинстве случаев, это существо наивное, непуганое, в типографию (и из типографии!) посылаемое редко. Я, во всяком случае, именно таким и был в ту пору, когда на меня вышел с целью вербовки старый друг и однокашник Юра.
Внешность у Юры самая сценическая. Социальный герой в чистом виде. Крупная стать, честная мужественная физиономия. Вдобавок у него баритон, причём такой, что непонятно, за каким лешим обладателя его понесло в газету. В оперу, в оперу с таким баритоном!
Для Мефистофеля он, правда, выглядел несколько простовато, но, чтобы меня уломать, особого искусства не требовалось. Чего тут уламывать: и зарплата побольше, и к дому поближе, и газета — областная…
— А вдруг не справлюсь? — усомнился я.
— Ну как это не справишься! Так не бывает.
Бывает. Со мной как раз всё бывает…
Тем не менее отправились мы на смотрины в Дом Печати, где за каких-нибудь полтора часа искуситель познакомил меня с такой чёртовой прорвой народу, что все лица тут же слиплись в памяти воедино, а фамилии, имена и отчества перетасовались самым причудливым образом.
Помню задумчивый блеск очков ответственного секретаря.
