Или, быть может, не было очков, просто взгляд, устремленный на него, был такой холодно-испытующий, мертвенно-неподвижный, стеклянный?
После паузы голос произнес задумчиво:
— Что ж, этот годится, пожалуй…
Как понимать: годится? На что годится? Кто этот человек, от тонкого голоса которого дрожь прошла по измученному побоями телу?
Комендант лагеря торопливо бормочет что-то о спрятанном в тайнике самодельном радиоприемнике, который нужно обязательно найти. В противном случае…
— Разве он один знает о тайнике? — Это тонкий голос. — Я слышал, в запасе у вас есть еще несколько человек.
В запасе? Это означает, что рабочих механических мастерских будут пытать всех подряд!
— И потом, я ознакомил вас с приказом рейхсфюрера. Вы же знаете, мне дано право выбирать и отбирать.
Непродолжительное молчание, во время которого дрожь почему-то все сильнее сотрясает Колесникова.
Голос гауптшарфюрера:
— Как прикажете отметить в карточке, господин комендант?
— Ну… кугель, я думаю. Пусть снова будет кугель…
По-немецки «кугель» — «пуля». Под этим словом в карточке заключенного обозначают, что он расстрелян при попытке к бегству.
Итак, его, Колесникова, уже нет! Пометкой «кугель» он вычеркнут из списка живых…
Посетители гурьбой двинулись к выходу. Что это? Замешательство опять возникло — на этот раз у ступенек. Наверное, один из высокопоставленных посетителей, а быть может, почтительно сопровождавший их комендант, споткнулся о брошенные на пол орудия пыток — бич из бычьей кожи либо плетку-девятихвостку, потому что тонкий голос произнес с пренебрежительными интонациями:
— Бичи, плетки! Это вульгарно, вы не находите? У нас не бьют, господин комендант…
И больше Колесников не услышал ничего. Вместе со скамьей, к которой он был привязан, его быстро поволокли по очень длинному гулкому коридору. Сталкиваясь, продолжали стучать в мозгу непонятные фразы: «У нас не бьют» и «Этот годится, пожалуй…»
Из застенка его переместили в лагерный лазарет, но не в общую палату, а в изолятор. Вокруг захлопотали врачи. Колесникова начали усиленно кормить и лечить.
Он не поверил своим глазам, когда на обед вместо обычной брюквенной похлебки подали суп, в котором плавали волоски жилистого мяса. В концлагере — мясо! А хлеба ему отвалили граммов двести, не меньше.
Он подумал, что так откармливают утку к праздникам. И наверное, утки, обойденные выбором, завидуют ей, а сама она горда и счастлива, не подозревая, что ее через столько-то дней чиркнут ножом по горлу, а потом зажарят на противне и под радостные клики гостей подадут к столу в соусе из яблок.
Но он, Колесников, совсем не желал быть похожим на эту самонадеянную праздничную утку!
«Годится, пожалуй…» Гм! Что же понравилось в нем этому с тонким голосом? То, что плюнул в лицо гауптшарфюреру? Если бы он, изловчившись, пнул Конрада ногой в живот, может быть, понравился бы еще больше?
…Прошло шесть дней. Внезапно среди ночи Колесникова подняли с постели, втолкнули в закрытую машину и, нигде не останавливаясь, примерно за полчаса доставили на новое место.
Пока конвоиры вели его от машины к воротам, он успел осмотреться. Дом, именно дом, а не барак, стоял в котловине, на самом ее дне. В звездном сиянии ночи синели холмы, которые он принял в первую минуту за неподвижную гряду туч.
Залязгали, будто перекликаясь, замки в последовательно открываемых и закрываемых дверях.
Конвоиры заставили Колесникова быстро подняться по широкой, слабо освещенной лестнице. Его ввели в камеру. Еще раз лязгнул замок за спиной. Колесников остался один.
Где он? Непонятно. В окне, одном-единственном, расположенном довольно высоко от пола, матово отсвечивает при блеске звезд решетка. Значит, тюрьма? Но загадочная.
Он наклонился, нащупал на полу тюфяк. Подушек и одеяла нет. Потом пошарил на стене у двери. Выключателя тоже нет. Его удивило другое. Стены в камере оклеены обоями! Правда, на ощупь это обрывки обоев, но все же обоев. Стало быть, не камера — комната?
Ясно одно: то, к чему его предназначают, начнется очень скоро. Надо думать, не позже чем завтра.
«Годится» — так сказал человек с тонким голосом. Как это понимать — годится? На что он годится?..
Усталость и нервное напряжение взяли наконец свое. Колесников заснул, сидя на корточках, привалившись спиной к стене (хоть спина будет защищена). Он заснул со сжатыми кулаками, лицом к двери, чтобы не дать врагам захватить себя врасплох…
Колесников поднял голову, разогнулся. Оказывается, он спал на корточках! Всю ночь провел в этой неудобной, напряженной позе.
Однако ночь сверх ожидания прошла спокойно.
Четким четырехугольником вырисовывается на стене окно с решеткой. Четырехугольник ярко-зеленый. Что это? А, листва за окном! И она не шевелится. Стало быть, день по ту сторону стены не только солнечный, но и безветренный.
