Отсутствие вешек важно еще и потому, что благодаря этому сохраняется полная скрытность нового фарватера с воздуха. А ведь немецкая авиация нет-нет да и наведывается в эти места.
Но мы, представь, не оставляем после себя следов. Мы скользим по Дунаю, как армада невидимок. Ключ к тайне фарватера только в прокладке, в тех условных обозначениях, которые я наношу на карту.
Скажу без хвастовства — ты же меня знаешь, — я правая рука комбрига во всем, что касается штурманской прокладки. Интересно, справился бы с этим твой хваленый Димка?
Разве с Димкой (хотя, я уверен, он неплохо воюет) могло бы произойти что-нибудь подобное тому, что случилось со мной позавчера?
Мы подходили к селению Велико Градиште. Я был вахтенным командиром. Но и я, и сигнальщик смотрели, понятно, на реку, на поверхность воды и не сразу заметили этого старика, хотя, наверное, он уже довольно долго бежал по югославскому берегу. Старик устал, запыхался.
„Стай! Стай!“ — кричал он, размахивая длинной палкой.
Я решил, что он хочет предупредить о какой-то опасности, о скоплении мин впереди или о недавно намытой мели.
Головной тральщик замедлил ход.
Прихрамывая, югослав спустился к воде.
Ну вот тебе описание его внешнего вида. Коротенькая курточка, обшитая по краям каким-то галуном. Широкие шаровары. На голове ветхая войлочная шляпа, в руках длиннейший посох, как у древних библейских патриархов.
„Что хотел, отец?“ — спрашивает его с палубы Танасевич.
„Куда идете? До фронту?“
„Да“.
„Имею двух сыновей на фронте“, — гордо ответил он.
Признаюсь, я рассердился. За самовольную задержку каравана без уважительной причины мне могло здорово нагореть от комбрига. И Танасевич тоже рассердился:
„Ну и что? Привет сыновьям передать? Затем и остановил нас?“
„Нет. По другому делу“.
Он снял с головы шляпу. Мы, ничего не понимая, во все глаза смотрели на него. Тут старик стал вдруг очень серьезным, даже торжественным. Потом размашистым крестом осенил нас.
„С богом, дэца!“7 — сказал он.
И такое, знаешь, сознание исполненного долга было написано на его худом, морщинистом лице, что ни у кого недостало духу сердиться на неожиданную задержку. Все-таки старый, можно сказать, даже древний человек, а ведь прихромал издалека, заслышав о первом русском караване, и остановил нас для того, чтобы обязательно благословить и напутствовать на пути к фронту.
Нет, долго я не забуду этого старика!
Он стоял у самого уреза воды, пропуская мимо себя буксиры, танкеры, баржи. И хотя с мостика нашего тральщика уже нельзя было различить его лицо, мы видели, что шляпу старый югослав держит в руке по-прежнему.
…А за селением Базиаш нас уже с обеих сторон обступила Югославия.
Солнце неизменно вставало за кормой. Но, конечно, холодное, ноябрьское. Зато какое тепло, Ийка, шло к нам с берегов! Ведь русских называют здесь не иначе как своими старшими братьями. Югославы же славяне, понимаешь?
…А в Смедерово, когда мы стали под погрузку угля и хлеба для Белграда, на причал пробился поп (но прогрессивный, Иечка, хоть и длинноволосый, и в рясе, как полагается, однако перепоясан патронной лентой и сбоку маузер на ремне — партизан!). Он до того, представь себе, разгорячился, что с ходу облапил нашего Кирилла Георгиевича, который, по моему, впервые за весь поход растерялся. При этом поп громко объяснял что-то по сербски. Танасевич пояснил: он говорит, мы с русскими — одна семья! И раскинулась наша семья от Ядрана до Япана! Оказывается, Ядран — это Адриатическое море, а Япан — Японское. Какова семейка-то?..»
Часто на память Кичкину приходил маленький островок с белеющим на нем минаретом мечети среди утесов Железных Ворот, которые сторожат скалистый лабиринт Катарактов.
В давние времена, когда турки господствовали на Балканах, султан-завоеватель приказал протянуть здесь железную цепь от берега до берега, то есть перегородить ущелье в самом узком его месте. Отсюда название — Железные Ворота.
Много лет уже турецкая цепь ржавеет на дне Дуная.
А теперь следом за нею падают туда и обрывки цепи, которой пытались сковать Дунай фашисты. Взрыв! Взрыв! И черная металлическая цепь оседает на вспененную взрывом воду.
Да, подвиг минеров нагляден.
Обычно слава приходит к человеку после того, как дело уже сделано, подвиг совершен. Сейчас не то. Сейчас само траление Дуная превратилось в триумф, в триумфальное шествие минеров по Дунаю.
…Ночь. Костры горят на берегу. К стоянке кораблей спешат люди из ближайших селений.
Отблески раскачивающегося пламени вырывают из тьмы смуглое улыбающееся лицо, или пастушеский посох с загнутым концом, или пеструю вышивку на сорочке.
А в траве стоят принесенные дары — узкогорлые кувшины с вином и высокие корзины со снедью.
Низко свешиваются над головой огромные мохнатые звезды.
Без устали, жадно, нетерпеливо расспрашивают гости о Советском Союзе, сказочной стране, откуда прибыли военные моряки. Танасевич едва успевает переводить вопросы и ответы.
Наконец гости уходят. Кичкин, вымотавшийся за день до предела, засыпает мгновенно.
