Ауф! Двадцать километров! По жаре, по горам, на самые вершины и, главное, добровольно! Зачем? Понятно: раб в Египте должен таскать камни, каторжник – волочить ядра на ногах, шахтёр – рубить руду, но чтобы просто так, ради удовольствия себя мучить?! Этого Кока понять не мог, но запомнил дядю Родиона, в кедах, спортивных штанах и штормовке, а слово “альпинисты” осталось в его сознании как нечто непонятное. И никогда до конца не верилось, что они из одного интереса, без дела, тащатся вверх. Нет, что-то они там, в горах, всё-таки делают!.. Ну не может человек сам себе добровольно вешать на шею камень, а на ноги – гири!..
…Рядом в кресло тяжело опустилась пучеглазая толстая каракатица в чёрном платье. Бархат не скрывал жиров. Кока встретился с ней глазами – её зрачки не стояли на месте, дрожали.
Она молча вытащила пачку галет, вскрыла зубами и начала хрустеть.
От галет Кока тоже не отказался бы, поэтому льстиво поздоровался с каракатицей по-русски. Она, как зверь, зыркнула по нему взглядом, но вполне дружелюбно отозвалась:
– И тебе не хворать. Как себя чувствуете?
– Спасибо, хорошо!
Не зная, с чего начать разговор, Кока спросил, давно ли она тут.
– А твоё какое собачье дело? – вдруг грубо отрезала она и злобно воззрилась на него, перестав двигать жвалами.
Он испугался, что она может вцепиться в него, но спокойно ответил:
– Никакое. Просто спросил.
– Просто кошки не ебутся, – заключила каракатица и снова заработала челюстями, поглощая галеты.
Видно, зла. Или от природы, или от болезни. На осторожные вопросы, почему она здесь, задорно ответила:
– А ты какого хера здесь? Депрессия? Невроз? Ну, и я! Как подожмёт – сама приезжаю, ложусь. Я тут их всех знаю. Все опасные! Я вам скажу по секрету, уважаемый: не ешьте со всеми в столовой! – Она вдруг опять перешла на вежливое “вы”, понизила голос. – Почему? А потому, что там один больной постоянно воздух отравляет!
– В каком смысле?
Каракатица торжествующе посмотрела на Коку:
– У него дыхание ядовитое, опасное, с бактериями.
– А кто это?
– Этого я не могу вам сказать, – важно насупилась каракатица. – Тайна! Только мне известно, но вас я предупреждаю! – А Кока подумал: вот почему она каждый раз уходит со своей тарелкой в смежную, игровую комнату, где громко чавкает и похрюкивает. И сколько бы её ни гнали медбратья обратно в столовую, она ни в какую не соглашалась, грязно ругала их русским матом и оставалась на месте.
– А сами вы откуда? – светским тоном поинтересовался Кока, всё ещё надеясь получить галету, но вместо этого дождался ответа:
– От верблюда. Оттуда. Сам знаешь, откуда. Откуда и ты, козёл! – И неопределённо махнула рукой в наплывах жира.
Их разговор закончился тем, что каракатица, внезапно озлившись, посоветовала Коке подняться на крышу клиники и спрыгнуть оттуда вниз.
– Всё! Пошёл на хер! Исполнять!
Кока ретировался от злой бабы с её ногами редкой кривизны и площадной бранью (сам Кока особо не сквернословил, памятуя слова бабушки, что ругань в первую очередь разрушает психику ругателя). В этой каракатице явно живут два человека: один – вежливый и приличный, а другой – злобный и грязный на язык. Говорил же Лудо, что каракатицы имеют три сердца и зелёную кровь…
Перед походом на томографию Кока тщательно помылся, надел новое бельё и сел в холле ждать такси. Психи уже разбрелись кто куда. Мимо неслышно сновал туда-сюда доктор Кристоф в тёплых тапочках. Баба-солдат выхаживала по коридору свою добровольную вахту. Брат Фальке вёл куда-то библейского старца в саване, тот жевал губами и слабо сопротивлялся. Когтистый Стефан забрался на своё кресло с толстой книгой (потом оказалось – “Война и мир” на польском языке).
Шофёр такси, разговорчивый индус, поведал, что томография – это совсем не больно, на голову вроде ведра наденут и звук пустят.
“Этого не хватало! – подумал Кока. – Как? Через ведро звук? Зачем? Что, концлагерь, пыточная камера?”
Шофер довёз и довёл его по гулким пустым коридорам до массивной двери, открыв которую, Кока оказался в очень большом, с очень высокими потолками помещении, где всё было белым-бело: стены, шкафы, стойка, халат женщины за стойкой, телефоны, белые цветы в белых вазах. Даже серебряная седина врачихи – под стать остальному.
Шофёр отдал ей бумаги, сказав, что будет ждать Коку на улице.
В помещение не проникало ни звука. Белое снежное безмолвие, как у Джека Лондона (усиленно внедряемого в детстве бабушкой в Кокину голову). Слышно только, как врачиха шуршит пером. Потом она подала Коке увесистую анкету – её следует заполнить в комнате ожидания.
Кое-как, путаясь в немецких терминах и болезнях, Кока заполнил анкету. Теперь врачиха велела ему идти в раздевалку, оставить там верхнее бельё, все железные предметы, надеть халат и тапочки, их он найдёт в запечатанном пакете в раздевалке.
– Стальных или золотых зубов нет?
– Пока нет.
Кока ушёл в раздевалку, всё исполнил, вернулся.
В стене отворилась незаметная дверь, выпустила врача в зелёном халате.
– Пожалуйте за мной!
Кока поспешил следом по длинному коридору, путаясь в спадающих тапочках.
